«Обними меня, — услышал я ее голос, — просто обними». Я обхватил ее руками. Мы стояли неподвижно, а потом она обвила меня рукой за пояс. А я притянул ее еще ближе, захотелось дотронуться до ее кожи, и я, без единой мысли, начал расстегивать рубашку. Она мне не помогала, да и свою блузку расстегивать не спешила. Только произнесла: «Мне всегда нравился твой запах». Я снял рубашку и хотел помочь ей раздеться. «Просто помоги мне забыть, как сильно я нервничаю, — сказала она. — Смотри, прямо вся дрожу». Она попросила выключить свет в ванной и погасить маленький ночник. Когда я спросил насчет предохранения, она ответила, что меньше двух лет назад ей еделали операцию и детей у нее больше не будет. До того она не обмолвилась об этом ни словом. Могла тогда умереть, а я ничего бы и не узнал. Я погрузился в ее тело, думая про ребенка, которого у нас никогда не будет. Она не просила на нее посмотреть, остаться с ней, но сжимала мое лицо, будто бы отчаянно пыталась поверить, что мы действительно в постели вместе, ждала, когда взгляды наши пересекутся, прежде чем сбросить настороженность, а с ней и привычки, приобретенные с другим. «Что-то я скованная, знаешь, — сказала она. — Дай мне минутку, моя любовь».

Спать потом не хотелось. Мы едва не расхохотались, сообразив, что оба не успели до конца раздеться. Снимая с нее оставшиеся одежки, чтобы посмотреть на нее обнаженную у окна, я чувствовал себя так, будто раздеваю не женщину, а ребенка, который не хочет ложиться спать, однако не сопротивляется, потому что ему пообещали рассказать еще одну историю.

— Меня так давно не раздевал мужчина, — сказала она.

— А я так давно не прикасался к женщине.

— И когда именно в последний раз? — уточнила она, вставая, а потом ушла в ванную и вернулась, завязывая халат.

— Кажется, с Клэр.

— С той, которая всегда молчит? — воскликнула она, явно озадачившись. — А почему с Клэр?

— Как-то само вышло.

Я уселся голым на разобранную постель, подхватил с пола свитер, набросил. Она уже сидела рядом, закинув ногу на ногу. Я последовал ее примеру. Мне нравилось, что мы говорим вот так, полуодетые."

"— Давай-ка спрошу одну вещь, — сказала она, будто бы все еще обдумывая вопрос, который никак не облекался в слова. Меня это раззадорило — что-то в этом «давай-ка спрошу одну вещь» показывало, что она прочитала ответ задолго, очень задолго до того, как поставить вопрос. Какая-то часть души сознавала, что по телу еще гуляет возбуждение. Как же мне все это нравилось. Она хотела услышать от меня правду, а правда требовала возбуждения.

— Знаешь, стоило нам, наверное, все-таки выпить в баре, — сказал я.

— Посмотри мини-бар.

Я встал, подошел к мини-бару — и нашел там все, что нужно.

— Ковролин тут у них, — сказал я, запрыгивая обратно, — весьма сомнительный.

— Вот уж точно.