— Появилась одна маленькая строптивая проблемка и заставляет основательно задуматься — с какого хрена мне вообще все это?!

Останавливает взгляд на моих пальцах, которые сжимают его сорочку у самого ворота, прищуривается.

— Я… не…

— Еще хоть раз Василиса доложит мне о тебе и о проблемах, которые организовываешь, кукла, ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю!

— Замучаешь?!

Улыбка кривит губы.

— Аврора, если хочешь спровоцировать жесткий секс, для этого не нужно устраивать голодовку, ты только скажи, и я отработаю тебя по-жесткому.

Из глаз брызжут слезы, натягиваю на себя одеяло, прикрываю глаза, не хочу его видеть, хочу исчезнуть, испариться.

Хватка в волосах заставляет встретиться с голубоватыми льдинами.

— Выкинешь сегодняшний фортель еще хоть раз, Аврора, еще хоть один долбаный раз — станешь дичью для моих псов!

У меня внутри все обрывается, таращусь на мужчину, не знающего пощады, в ужасе.

Тем временем к лаю снаружи добавляется знакомый звук, ржание.

— У тебя лошади есть?!

Задаю вопрос, выпаливаю неожиданно для себя. Просто чтобы избавиться от навязчивой картинки, навеянной угрозой Ивана.

Поворачивает голову, уловив мою заинтересованность, всматривается.

— Лошадей любишь, верхом ездить умеешь?

Поясняю тихо:

— Я на ранчо выросла, у нас была парочка: Вжик и Фитиль, — воспоминания заставляют чуть улыбнуться. — Мои добрые друзья. Они были в пятнышках, индейская порода. Я часто рассматривала эти отметины, пытаясь понять, которая клякса на что похожа. Рано села в седло, папа не мог меня удержать, и мама настоял на том, что раз я сама втихаря бегаю к лошадям, чтобы не свернуть себе шею, лучше меня учить.

Опускаю голову, воспоминания до сих пор болезненные.

— Почему?

Голос глубокий и волосы Иван больше не сжимает так, что коже больно. Он их ласкающе между пальцев пускает.

— Кризис. Не знаю. Я была совсем маленькой, только помню испытанный ужас, когда не обнаружила в деннике своих любимцев.

— Обида осталась.

Проницательность русского уже не удивляет.

— У папы не было выхода, это я как взрослая понимаю, а тогда спряталась в своем домике на дереве и отказывалась спускаться несколько дней, ни на минуту не переставая оплакивая свою потерю.

— Смотрю, девочка выросла, а повадки все те же, да, Аврора?!

Рык Ивана неожиданный и я опять вздрагиваю, замираю, вспомнив, с кем именно говорю.

Толкает меня на подушки, нависает. Бледно-голубые глаза фокусируются на мне.

— Ты считаешь себя пленницей, Аврора?!

Рычит, голос понижается до опасных частот, а я впадаю в ступор, пока он наваливается на меня.