Звук прекратился, словно по волшебству, и я даже подумал, что смертоубийство домработницы придется отложить и можно еще покемарить. Интересно, какого хрена поломойка явилась в такую рань, да еще завела свой чудовищный пылесос, способный высосать даже душу из дементора, ну или не проснувшийся мозг известного столичного фотографа? Я запретил ей появляться в пентхаусе раньше двенадцати пополудни. А сейчас электронные часы на тумбочке показывают всего семь утра. Время, когда я особенно отвратителен и смертельно опасен.

Я откинулся на ложе, и даже успел прикрыть глаза.

Звук похожий на завывание лохнесского чудовища в период гона заставил меня подскочить над вышеозначенным ложем на добрых полметра, сейчас я начал несчастную одержимую из фильма про изгоняющих дьявола.

– Твою мать, – заорал я, схватил с тумбы часы и запустил их в стену. Вой не заглох. Усилился даже. Вскочил с належенного места и в чем был ломанулся на это проклятое адско-ритуальное песнопение.

Домработницы не было. Посреди холла извивалась моя жена. МОЯ ЖЕНА, мать ее за ногу, кривлялась в пляске святого Вита и пела, судя по мелодии что то из ранних битлов.

Но судя по издаваемым ею звукам они транслировали свою музыку через эту проклятую бабу прямо с того света, и совсем я не уверен, что из небесных чертогов.

– Ты пошто котейку мучаешь? – прорычал я, в один прыжок оказавшись возле этой дуры, – я думал тебя тут насилуют.

– Не подходи, – хрюкнуло курчавое существо, уставившись на меня, как индеец-людоед на вилок капусты: с отвращением и ужасом. Выставила перед собой трубку от пылесоса, нажала на кнопку на механическом монстре, и сморщилась, судя по всему готовясь к неконтролируемой истерике.

Пылесос взвыл, как кающийся грешник в последнем круге ада. – Не подходи, засосу.

– Ты рехнулась что ли от счастья? Засасывальщица. Я вот сейчас отниму у тебя орудие труда, и так засосу, что из тебя монеты серебрянные посыплются, – оскалился я и сделал шаг к дуре, истерично размахивающей не просто трубкой, а уже целым пылесососом, болтающимся на другом конце гофрированного шланга. – Повторяю вопрос, какого хрена ты делаешь? Убирается в этом доме домработница. Делает это она, когда я не сплю, ясно? И бога ради, чем у нас так воняет? – сглотнул я голодную слюну.

Мне в ноздри заполз ошеломительный аромат выпечки. Настоящей, домашней, пахнущей ванилином."

"– Не подходи, – взвизгнуло исчадье и шмыгнуло носом. – Ну, пожалуйста. Я не буду петь больше, только… Только позволь мне спрятаться в туалете.

– Так этот стон у нас песней зовется? – хохотнул я, наступая на уже плачущую супружницу, отчего-то красную словно свежесваренный омар. А, шнур от пылесоса я вырвал из стены вместе с розеткой. Девка обмякла и отбросила трубку.