Выключаю телевизор, который изрядно раздражает звуками. Потом включаю снова, потому что тишина действует на нервы. Делаю потише.

Дверь открывается, и я оборачиваюсь.

Паша выходит из ванной и первым делом гасит большой свет. Да, так лучше.

– Согрелся? – спрашиваю.

– Пока нет. Иди ко мне.

Он раскрывает объятия, и я слушаюсь, ныряя в них.

– Я со всеми переругалась, – говорю твердо. Что уж теперь. По-хорошему, как мы планировали, не вышло. – Надо было сразу уехать. Поужинали бы где-нибудь. Вдвоем. Да?

Паша молчит. Гладит мою спину, потом шею. Стягивает волосы на затылке. Это безумно приятно.

– Где ты был?

– Гулял, – повторяет. – Надо было одному побыть.

– К чему пришел? Поделишься?

– Позже.

– Я беспокоилась.

– Я не подумал об этом.

– В следующий раз подумай, хорошо?"

"Мы смотрим друг на друга. В тусклом свете телевизора его лицо кажется бледным. Черты заостренными.

– Мой отец остановиться не может. Хочет продолжать мстить. Я поговорю с ним завтра, как протрезвеет. Но я… даже не знаю, смогу ли гарантировать тебе, что все будет хорошо. Я и правда не понимаю, откуда такая ненависть.

– Я не боюсь.

– Зря. Он может рубануть сплеча.

– Диана, – перебивает Паша. – Я не боюсь.

Наступает момент, когда нужно выбрать сторону. Нутро сжимается от этой мысли. Я верю, что однажды, в будущем, наступит мир. Что я смогу подобрать нужные слова, эмоции остынут, что все участники старого конфликта друг друга услышат, а потом, как знать… помирятся. Но сейчас не получится держать нейтралитет.

И я верю Паше.

Он туже стягивает волосы. Я привстаю на цыпочки и целую его в шею. Один раз, второй, третий. Робко, неуверенно. Закрываю глаза.

Он поглаживает, поощряя. Инициативу не забирает. Ждет.

Я чуть-чуть смелею.

Целую в подбородок. Паша срывается на дрожь. Я веду по его плечам – волоски дыбом. Не согрелся. А надо.

Целую в щеку, в уголок рта. Наши губы встречаются, а следом и языки. Привычный любимый вкус. Знакомые обожаемые движения.

Павел как-то сказал, что ему никогда не доверяли на сто процентов. Может, он имел в виду и свою семью тоже?

Я скольжу кончиками пальцев по его груди вниз. Обвожу пупок, перебираю волоски дорожки, уходящей ниже. Набираюсь смелости и развязываю полотенце.

Белья на Паше нет.

Мы целуемся. Я веду рукой еще ниже. Перестает хватать воздуха. Поцелуй становится требовательным, нетерпеливым. Уже больше, чем прелюдия.

Я вновь задыхаюсь. И сегодня не оттолкну его.

– Я очень беспокоилась, – шепчу сбивчиво, отвечая на поцелуи. – Никогда, никогда больше не пропадай. Даже если я сдуру обижу.

– Не буду.

– Обещаешь?

– Хочу тебя, – говорит Паша.

Я сжимаю его там и понимаю, что не лжет. Хочет. У нас так и не было секса после примирения. А ведь Адомайтис поставил условия.