А пока поезд ехал и ехал, и прицепленный в его хвосте спецвагон скрипел и качался, будто это был не вагон, а корабль, плывший по бурной, неспокойной реке. На окнах вагона были решетки и еще — непроницаемые металлические ставни, так что никаких заоконных видов в окне не было, да и вообще непонятно было, в какую сторону движется поезд, ночь на дворе или день, весна или зима, светит солнце или, может, падает снег. Все было скучно, неопределенно, томительно, и эта скука, неопределенность и томительность раздражали и вгоняли в тоску всех вольных и невольных пассажиров вагона — хоть заключенных, хоть конвоиров.

Конечно, можно было бы попытаться уснуть и тем самым скоротать путь, но попробуй усни в такой давке! Заключенных в каждом зарешеченном купе было в три раза больше, чем в самом купе было мест.

Афанасий Лыков в силу своего характера и само путешествие, и тесноту переносил легко. Он молча сидел на нижней полке, поджав под себя ноги и прикрыв глаза, и в таком виде больше походил на какого-то таинственного идола, чем на человека. А вот Игнат Раздабаров маялся. Для его легкой, стремительной натуры и сама езда, и томительное бездействие, и связанная с ездой неопределенность были невыносимы.

Конечно, он старался держать себя в руках и внешне ничем не выдавал своих эмоций, но душа его не находила покоя. Ему нужно было действовать, он был создан для действия, как, скажем, птица для полета. Попробуйте запретить птице летать, попробуйте удержать ее связанной на земле!"

"Чтобы скоротать время и обрести душевное равновесие, Игнат стал сочинять стихи. Стихи у него рождались легко. Он не придавал большого значения своим стихам и тем более не считал себя поэтом, он просто произносил про себя или вслух сочиненные четверостишья и почти тотчас же их забывал.

Вот и сейчас, покосившись на неподвижно сидящего Афанасия Лыкова, он хмыкнул, невольно завидуя его выдержке, и вполголоса пробормотал:

— Вот со мной приключилась беда,

Как мне быть при таких при делах?

Едет поезд незнамо куда,

А внутри его я в кандалах…

Игнат вздохнул, сам себе усмехнулся и осмотрелся. В тамбуре, по ту сторону решетки, маячила фигура конвоира.

— Слышь, начальник! — окликнул его Раздабаров. — Ты хоть скажи, куда мы едем? На север, на восток или, может, на юг?

— А тебе не все ли равно? — огрызнулся конвоир.

— Ну, не скажи! — не согласился Игнат. — Если на юг, то оно как-то спокойнее на душе. Потому что на юге теплей. А север вреден для меня. Помнится, так сказал один великий поэт… Так что же, начальник? Назови направление маршрута!

— Не положено! — равнодушно произнес конвоир. — Когда приедете, то сами разберетесь — юг это или север.

— Тогда хоть скажи — долго ли еще мы будем тащиться в неизведанные дали? — спросил Раздабаров у конвоира.