Сюда никто цветов не принесет и песню не затянет».

В кармане завибрировал сотовый.

— Ты где, Виктор Николаевич? — осведомился Гена Лурдин, первый зам и советник. — Я уже на Арбате.

— А я тут поблизости, — буркнул Пахомов. — Сейчас подойду.

Он еще раз печально глянул на знакомые окна, за которыми шла иная, не ведомая ему жизнь, и внезапно вспомнил, как Герт с новорожденным Мишкой на руках ходил из угла в угол, как пытался успокоить ребенка, пока Лиля наскоро мылась в душе."

"— Знаешь, Вить, — поделился он тогда, хитро глянув на Пахома, — вот Светланку люблю, как свою собственную.

Никогда даже в мыслях не держал, что она не родная. Сколько всего пережили, пока ее на ноги поставили. Ничего дпя нее не жалел и не пожалею. Сам знаешь. Но Мишутку просто обожаю. Он улыбается, у меня внутри все замирает от восторга. Кровь ли это родная дает о себе знать или то, что сын, но веришь, я за него убить могу. Просто понял это, когда Лилю из роддома забирал. На руки взял и пробило. Аж сердце остановилось.

Витька вспомнил, как ляпнул в ответ что-то типа «кровушка наша — не водица колодезная», и вот теперь, глядя на заснеженный двор, осознал с невыносимой горечью, что не только у Светы на лбу горит красная точка оптического прицела, но еще и Мишутка попал под раздачу Дунаева и, по всей видимости, тоже обречен.

Только второй в очереди.

Пахомов резко поднялся и направился к выходу. Если бы сейчас кто-то бы попался под руку, он бы врезал. Просто так, чтобы слить эмоции: дикую ярость и полную беспомощность. Детям Герта грозила смерть, пусть легкая и неожиданная, но допустить этого Витька никак не мог. Но и остановить безумства Стаса Дунаева, с какой-то стати решившего мстить за брата, тоже не получалось.

«Эх, Лиля, что же ты натворила, Золотая королева ты наша! — в сердцах ухнул Пахомов. — Как же теперь из этой истории выпутаться и живым остаться?»

Перед глазами Виктора Николаевича вдруг предстало заплаканное лицо влюбленной в Мишку Таечки, первой и самой любимой дочки Пахомова. Нет, девчонок Хлои он тоже любил, но Тайка с тех самых пор, как его с новорожденной дочкой бросила Аписия, осталась самым главным человеком в жизни.

«Не боись, спиногрыз, — предупредил он мысленно любимое дитя.

 — Прорвемся! Про Свету ничего обещать не могу, а Мишеньку твоего отстою… или спрячу!»

Пахомов усмехнулся про себя, вспоминая нежности, какими его дочка и сын Герта обменивались в последнее время. Эти их взгляды, ухмылки и тайные зажимансы с поцелуями. Витя старательно делал вид, что не замечает влечения юных. Был бы кто другой, а не Мишка, прогнал бы дубиной от своей чудесной дочери! А тут сын Герта. Нет, нет, в воспаленном мозгу виделся малыш, общий внук.