Я даже знал, что ты думала в тот момент. Ты думала о том, что на моих коленях недавно ты сидела. Поверь, это получилось не специально, она сама села, щебетала что-то, про родителей рассказывала. А я о тебе думал. А потом решил, что ты права, что тебе действительно уйти надо. Не нужно нам больше видеться — во мне, кроме похоти чертовой, ничего не проснется, не умею я больше чувствовать, разучился. А ты своей ревностью, большего просишь. А я дать не смогу. Да и не хочу. Отпустил тебя. А на душе тошно и гадко стало от самого себя. На Инне сорвался, как только ты ушла. Я в свой кабинет зашел, а она кричать, плакать стала.

Ты ей поведала о наших выходных. Сказал ей, что все кончено, не будет больше наших встреч. Сказал, что я играл с ней, как кот с мышкой, наигрался, а есть не хочу, не вкусная. Я выслушал очередную истерику, мне даже жалко ее стало. Ведь как там говорят: женщины своего первого мужчину не забывают никогда, любовь свою первую всю жизнь помнят. А она кричала, что любит. Что ей моя любовь не нужна, что ее все устраивает. Просила оставить все как есть. А я не хотел как есть, я никак не хотел. Грубо ее выгнал. Знал, что так будет лучше. Смеялся над ее любовью. Гадом, мразью себя чувствовал, но смеялся над ней. Чтобы больно ей стало, хотел убить в ней эту ее детскую наивную любовь. Чтобы повзрослела наконец и не верила таким циникам как я. Чтобы ненавидела меня за разбитые надежды.

Документы твои три дня на столе моем лежали, а я подписать их не мог. Черт его знает почему, не мог и все тут. А когда, наконец, собрался, узнал, что у тебя день рождения. И решил, что это для тебя подарком будет. Тысячу лет не дарил женщинам цветы, а как подсолнухи увидел, сразу понял, что это твои цветы, такие же солнечные, теплые как ты.

Рядом с цветочным ювелирный. Черт, Дюймовочка, я, правда, не знаю, что на меня нашло. Мои ноги сами завели меня туда. На витрины смотрел, и не знал, что здесь делаю. А как браслет этот увидел — понял, что он твой. Даже представил, как он твоем запястье смотреться будет. Желтое золото опять тебя напомнило, свет твой. А белое — холодное…

Я знал, что вы поедете к Роберту, он сам мне об этом сказал. Лучше бы он этого не делал. Я все решил на счет тебя, нас. У тебя своя жизнь, у меня своя, нам не по пути. И опять просчитался.

Раньше тебя туда приехал. Увидеть хотел. Скучал ли я по тебе? Нет, Дюймовочка, не скучал. Разве можно назвать скукой то чувство, когда хочется выть? И ненавидел тебя за это. В тебе меня раздражало все и в тоже время притягивало как магнитом.

Сидел в кабинете Роберта, на втором этаже бара, смотрел в зеркальное окно, на тебя смотрел. Пил коньяк, следил за каждым твоим действием. Друг тысячу раз подколол меня за это. Говорил, что это судьба, что жениться мне пора. Говорил, чтобы я дурью не маялся, а шел и брал тебя.