В компании двух сестричек-близнецов из соседнего дома я прогулялся в центр города, где они и показали мне младшего Гущина, который упоенно строил из себя взрослого с сигаретой в углу рта и банкой пива в руках в окружении таких же малолеток, как он сам. Поблагодарив девочек и отправив их обратно, я подошел к развеселой компании и пристроился рядом, потягивая пиво и внимательно прислушиваясь к разговорам.

— А слабо Толянычу еще по одной? — ехидно подначивал здоровенный бугай с совсем еще детским лицом, но внушительной мускулатурой.

— Не слабо, — лениво цедил Гущин, сплевывая себе под ноги, — но халявщиков не люблю.

Не фиг меня раскручивать.

— Наш миллионер копеечку бережет, — заржал мускулистый.

Остальные робко захихикали. Было видно, что бугая они уважают и побаиваются, но в то же время и с Толиком ссориться не хотят.

— Да ладно тебе, Леха, — примирительно сказал один из мальчишек. — Толяныч и так нас уж который день угощает. Совесть надо иметь.

— Вот именно, — одобрительно поддакнул Гущин.

Он допил пиво, небрежно швырнул банку мимо урны и не спеша поднялся со своего места.

— Пойду еще парочку возьму, — сказал он тоном, в котором ясно слышалось пренебрежение к своим нищим сотоварищам.

Толик Гущин оказался щуплым невысоким пареньком, и выражение затравленности пустило прочные корни на его прыщавом лице. Я понял, что он в этой компании, руководимой мускулистым бугаем Лехой, был «шестеркой» и мучился своей незаметностью и неавторитетностью. Однако сейчас положение изменилось. Толик угощал друзей пивом, и, как следовало из только что услышанного, уже не в первый раз. Завоевывает внимание. А на какие, интересно, деньги? То, что я видел у него дома, никак не походило на высокое благосостояние.

Ворует, что ли? Очень любопытно. Если бы он действительно воровал, то его ставки в этой гнилой команде и так были бы высокими, подростки на воровскую романтику покупаются легко. Откуда же тогда это выражение забитости и затравленности? Первая кража, первый доход?

Я подошел к киоску, торговавшему пивом, и встал у парня за спиной. Расплачиваясь, он достал из кармана конверт и вытащил оттуда пятидесятитысячную купюру. Конверт был совсем тоненьким, если в нем и оставались еще деньги, то не больше трех-четырех купюр.

Однако тот факт, что деньги лежали в конверте, красноречиво свидетельствовал о том, что их там сначала было много.

— Анатолий, — окликнул я его, когда Толик уже собрался отходить, держа в каждой руке по жестяной пивной банке. — Ну-ка отойдем, поговорить надо.

Он испуганно обернулся.

— А чего?

Голос у него был деланно-нахальным, но все равно не смог скрыть впитавшейся в кровь привычки к тому, что им все время помыкают.

— Отойдем — скажу, чего. Не бойся, я не кусаюсь.