Сержант-секретарь зачитал показания, и я узнал о себе немало интересного. К моим многочисленным грехам добавились агитация в пользу немцев, подготовка массового побега, и как необходимый атрибут — контрреволюционная троцкистко-террористическая деятельность. Теперь и я попал под 58 статью. Закономерный итог — высшая мера социальной защиты. По-русски, стенка. По возвращению в камеру, я постучал в дверь и попросился на допрос. Терять было уже нечего, сидел я в одиночке и опасаться недоуменных вопросов (а, то и недвусмысленных действий) со стороны сокамерников уже не приходилось. Вообще, с момента так хорошо подготовленной ловушки на заводе (а, в этом я не сомневался ни на минуту, прямо как по нотам все было разыграно) я успел перекинуться едва ли парой слов с уцелевшими (за, что и получил прикладом по ноге), после чего уже неделю сижу в одиночке. Кормят, на прогулку не водят, допрос был всего два раза. Не знаю, как следователю, а мне так с самого начала было ясно, что вся история с мнимым побегом — подстава со стороны конвоя. Среди зеков у них наверняка были свои люди, да и сам маршрут был спланирован с умыслом. Стрелял естественно, конвой, кричали, скорее всего, тоже они. «ДП» стояли на заранее подготовленных позициях. Одного взгляда было достаточно, чтобы все это понять. Стрелки залегли на верхушках песчаных куч и там нас и поджидали. Следователь, однако, добросовестно валял ваньку, задавая никому не нужные вопросы. Все мои попытки сказать что-либо не по теме жестко пресекались им с помощью кулаков конвоя. Мое мнение его не интересовало абсолютно и, в конце концов, я, махнув рукой, подписал всю его писанину. Из нее явствовало, что я, совместно с другими заключенными (следовал перечень ничего не говорящих мне фамилий) организовал устойчивую группу заключенных. Нашей целью являлась организация нападения на конвой, после чего мы планировали перейти на сторону немцев. Итогом всего этого и явилось заседание тройки. Я не сомневался, что капитан и был истинным режиссером всей этой кровавой постановки.

— Итак? — прервал молчание капитан. — Вы хотели сообщить мне нечто важное?

— Да, гражданин капитан, хотел.

— Ну, так говорите. Время у вас пока есть.

И я начал говорить. Возможно, моя речь выглядела не слишком аргументированной, где-то я перескакивал с одного на другое, но в целом старался держаться обдуманной мною еще в камере линии повествования. Капитан не перебивал, молчал, изредка делая пометки на бумаге. Потом перестал, снова закурил и до самого конца моего монолога бумагу более не трогал.

— Это все?

— Нет, гражданин капитан, я еще много чего сказать могу. Только нужно специалистов привлечь, мне некоторые вещи трудно будет вам пояснить.

— Не сомневаюсь в ваших талантах рассказчика.