– Тем не менее, как я понимаю, вы по-прежнему уверены, несмотря ни на что, что это не он?

– Я думаю, что это не он.

– Ксавье?

– Откровенно говоря – вряд ли.

– Это что-то новенькое! Ведь вы меня пытались уверить, что подозреваете его!

– Не то чтобы очень.

– А чего вы тогда мне лапшу на уши вешали? Еще только вчера вы мне доказывали…

– Так просто. Вроде игры. Было интересно слушать ваши соображения.

– Миленькие у вас игры. Так почему это вдруг не Ксавье? Из-за алиби?

– Нет. То есть да, разумеется, это добавляет уверенности, но… Понимаете, Максим, все дело в том, как считать.

Если считать, что это разные дела – убийство, наезды на вас, ночные визиты, телефонные звонки, попытка кражи столика, – то можно вполне подозревать Ксавье. Исходя из того, что мы о нем знаем, – он подходящая фигура. Если же исходить из предположения, что здесь один и тот же автор, то Ксавье сразу отпадает по простой причине: его не интересует столик, он не смог бы им воспользоваться никоим образом. Следовательно, ни попытка кражи, ни попытки убрать вас – все это ему ни к чему.

– А Пьера интересует столик, но, по-вашему, это не он «автор».

– По-моему, не он.

– Следовательно, кто-то третий.

– Кто-то третий.

– Так, может, я прав насчет Жерара?

– Я это обдумываю.

– Ладно, когда закончите обдумывать – держите меня в курсе.

– Договорились.

Максим соорудил себе чай с бутербродом и притащил на кухню «Воспоминания…», которые устроил перед собой. Открыв наугад книгу, он, жуя, пробегал глазами страницы, осторожно переворачивая пожелтевшую бумагу левой, чистой рукой, тогда как правая была занята бутербродом. Книга была написана языком суховатым, но даже при первом, поверхностном прочтении стало ясно, что она ему очень пригодится в работе – в ней были факты, маленькие конкретные факты человеческих биографий.

Он делал пометки и закладки и увлекся настолько, что когда его глаза пробежали фамилию Дорин, он не сразу понял, о ком идет речь. Он перечитал. Эта фамилия отозвалась спазмом в желудке.

Он отложил недоеденный бутерброд, вымыл руки и, бережно взяв книгу к себе на колени, впился глазами в начало страницы."

"«Жизнь на чужбине предстояла нелегкая – скупые сведения, которые просачивались из Франции, нагнетали еще большую тоску и страх перед эмиграцией.

Все, что было накоплено из поколения в поколение, все ценности приходилось оставлять в России. В то время практически ничего нельзя было продать. Бросались на произвол судьбы роскошные библиотеки с антикварными изданиями, которые позже, бесхозные, часто шли просто на растопку печей, так как дров не хватало; драгоценные сервизы, вазы, мебель – все это было обречено гореть, ломаться и биться.