— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты пробыл здесь месяц, пока принимаются меры, которые должны гарантировать нам безопасность.

— И только?

Тони сказал это весело, но на самом деле ощутил приступ клаустрофобии.

— Тебя удивляет, что я хочу понять, каким человеком ты стал?

Если учесть, что Энрике ждал предательства именно от Тони, его мнение о младшем сыне едва ли было высоким.

— А если я не соглашусь? Что ты сделаешь? Бросишь Шеннон и ее сына на съедение львам? — взорвался Тони.

— Ее сын может остаться. Я никогда не подвергну опасности ребенка. Но матери придется уехать.

Тони изучал отца, стараясь найти хоть какой-нибудь признак того, что тот блефует, но лицо старика было непроницаемо.

— Она ни за что не уедет без своего сына.

— Это меня не касается, — заявил старый король. — Неужели тебе так трудно прожить на острове месяц?

— А если запрет на информацию появится раньше?

— Я попрошу тебя остаться в благодарность за помощь. Я многим рисковал, позволив Шеннон приехать сюда.

— Это твое единственное условие?

Седые брови взлетели вверх.

— Ты хочешь, чтобы мы подписали контракт?

— А ты? Если Шеннон решит уехать через неделю, я уеду вместе с ней. Чем мне это грозит? Ты вычеркнешь меня из завещания?

Тони не брал у отца ни копейки.

— Ты всегда был самым забавным из моих сыновей. Я этого не учел.

— Я не забавляюсь.

Улыбка исчезла с лица старика. Он спрятал часы в карман:

— Мне достаточно твоего слова. Ты — Медина. Ты — мой сын. И твоя честь не подвергается сомнению.

— Что ж, хорошо. Если ты готов удовольствоваться моим словом, я останусь на месяц. — Теперь, когда решение было принято, он задумался: почему отец назвал именно этот срок? — Что говорят врачи?

— Моя печень сдает, — ответил Энрике просто, без намека на жалость к себе. — Из-за условий, в которых я жил, когда приходилось скрываться, я заболел гепатитом.

— Я не знал. Извини.

— Ты был ребенком и, конечно, знал далеко не все.

В те дни ему ничего не говорили. Впрочем, даже если бы сказали, едва ли он воспринял бы что-либо. Тони в те тяжелые дни оплакивал мать.

— Какой они ставят срок?

— Я не собираюсь покинуть этот мир через тридцать дней.

— Я не это имел в виду."

"— Конечно. — Отец улыбнулся. Морщины на его щеках стали глубже. — У меня тоже есть чувство юмора.

Каким был его отец до того, как попал сюда? До мятежа?

У него сохранились кое-какие воспоминания о маме, но отца Тони помнил только со времен Аргентины. А на Сан-Ринальдо… Пожалуй, только тот момент, когда король собрал их, чтобы обсудить план побега. Тогда Энрике вложил свои часы в руку младшего сына и пообещал, что потом заберет их. Но даже в пять лет Тони понимал, что отец прощается с ними, возможно навсегда. И вот теперь Энрике хочет попрощаться с ним действительно в последний раз.