Но надежда день ото дня разрушалась, потому что замок с другой стороны щелкал, подтверждая то, что я и так знала – я заперта внутри, одна… Знаешь, мне было все равно, что она уходила. Мне просто хотелось посмотреть, как выглядит мир за дверью.

– Прекрати.

Мой взгляд устремляется к его затылку. Я не знаю, как реагировать. Но он говорит:

– Извини. Что было дальше?

Моя грудь сжимается, я киваю, хотя он не может этого видеть.

– У меня появилась привычка разговаривать со стенами. Когда я видела тени под дверью, я говорила громче, но никто ко мне не заходил.

– Ты была совсем одна…

– Да, – шепчу я.

 – Но я особо не переживала по этому поводу. У меня был полный шкаф платьев, телевизор и… – Я замолкаю, желая увидеть его лицо. – Еще у меня был сад.

Его голова поворачивается вправо, но он не смотрит на меня прямо.

– Сад?

– Да, сад. Из комнаты был выход в маленький сад, со всех сторон окруженный глухим забором, точнее стеной, увитой плющом. Я мечтала, что однажды перелезу через эту стену и убегу. Там была калитка, но она всегда была закрытой на замок. Как-то я услышала детские голоса, сказала себе: «К черту все» – и попробовала… Ничего у меня не получилось… Я пыталась каждый день, из года в год, но этот плющ… он был такой колючий.

Единственное, что мне удавалось, изредка разговаривать с кем-то из детей через забор. С мальчиком.

Кэптен сглатывает, но ничего не говорит.

– Человек, который убирал мою комнату и приносил мне еду, несколько раз заставал меня копающей ямы во дворе. Он донес Донли, и я была наказана – целую неделю у меня не было уроков, что означало полное отсутствие контактов – уборщик не в счет, он все равно со мной не разговаривал. И в отместку я накопала еще больше ям, – улыбаюсь я в подушку.

Плечи Кэптена вздрагивают от тихого смеха.

– На следующее утро я проснулась от того, что через мою комнату пронесли поддоны с цветами и поставили их во внутреннем дворике. Рядом бросили ручную лопату и пару перчаток. – Я улыбаюсь воспоминанию. – О боже, какой подарок… После этого мое пребывание там стало намного менее отстойным. Сажать цветы – вот тогда-то и началась моя жизнь. Цветы были фиолетовыми.

– Фиолетовыми… – хрипит он.

Да, Кэп. Фиолетовыми.

Он долго молчит, прежде чем сказать:

– Шипы и плющ, фиолетовые цветы… твоя татуировка.

И эти шрамы… Они остались с тех пор?

– Да, – говорю я.

– Расскажи еще, – его приказ нежен.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю на гигантскую люстру. Люстра великолепная, конечно, но слишком дорогая… Большой плафон с вкраплениями кристаллов от Сваровски. Похоже на звездное небо, особенно когда смотришь в темноте.

– Представляешь, я не понимала, что такое день рождения. Я не знала, когда он у меня был… Вот так я и жила, а потом появился Меро. Меро Малкари.