И еще я узнал, что я родился на охоте. То есть во время охоты. В лесу.

– Вы видитесь с матерью?

– Я навещаю ее иногда. Она… порой она делает вид, что меня не узнает. А раньше, когда я был мальчишкой, всегда орала… орала как бешеная.

– Моя мать тоже меня не любила. И отец, – сказал Жуковский. – Я был младший, обычно младшие в семье любимцы. Но у нас все было наоборот. Мой старший брат – он получал все. Он был вундеркинд, и они вечно в рот ему смотрели, а я… я был – так себе, самый обычный. Серая посредственность.

– А я в детстве всегда хотел иметь старшего брата, – усмехнулся Ермаков.

Деметриос наблюдал за НИМИ. Вот ведь взрослые молодые мужики. Современные вполне, женатые, отцы семейств – по крайней мере Жуковский, да и этот Ермаков, молодожен, наверняка сподобится в ближайшем будущем. А произнося слова «мать», «отец», «брат», как будто снова превращаются в подростков. Даже интонация у них меняется. КОРНИ ВСЕГО, видимо, где-то там, очень глубоко, в их детстве. Оно было разным у них, но для всех троих стало ПЕРВОПРИЧИНОЙ. Или он, как специалист, ничего не понимает в своей профессии.

– Моим братом все гордились – родители, школа, потом в университете, в комитете комсомола. И меня заставляли, чтобы я гордился, – Жуковский закрыл глаза. – А я просто хотел, чтобы они все оставили меня в покое.

«Он желает покоя и вместе с тем прилюдно может закатить скандал-демонстрацию с разрушением облицовочного камня в вестибюле фирмы», – подумал Деметриос.

– Покой – это важно для вас? – спросил он Жуковского.

– Да.

– Но есть фактор, который этот покой, эту гармонию нарушает?

Жуковский молчал.

– Помните, вы рассказывали о вашем детстве, о том, как жили на даче под Москвой. Вместе с родителями, с вашим братом. Там это ощущение покоя было?

– Я был мал, мне было всего десять лет."

"«Ну вот, возможно, сейчас мы снова поговорим о БАРАБАНЩИКЕ, – подумал Деметриос. – Интересно, я должен объяснять этим двоим, что „Судьба барабанщика“ – это такая повесть Аркадия Гайдара, которую читали все советские дети когда-то. Они моложе Жуковского, могут этого и не знать. Хотя не факт, что Жуковский вспомнит при них своего Барабанщика. Например, Гай не захотел ведь при НИХ упоминать о своем изощренном, каком-то совершенно нечеловеческом чувстве обоняния. А ведь это для него один из главных тревожных, бередящих душу факторов. А Ермаков почти все время молчит. Не намерен раскрываться. Начать задавать ему вопросы? Но сейчас, кажется, это ничего не даст. А ведь я устроил этот сеанс во многом ради того, чтобы в первую очередь познакомиться с его „я“ поближе. То, что говорят эти двое, я уже слышал, и не раз… Это как старая шарманка. Одна и та же мелодия, а прогресса, движения вперед никакого пока».

– Там, на даче в то лето, когда вам было десять.