Чем я занимаюсь… Смотрю видеозапись, где ни черта не поймешь, пытаюсь думать о наших убийствах, а думается все как-то о…"

"Мобильный запел – заиграл фокстрот из «Дживса и Вустера», который Катя недавно для себя скачала.

– Да?

– Привет.

– Здравствуй.

Мечтательный тон? Ну уж нет, самый обычный, равнодушный, подумаешь – и не ждала я вас! Я пленками занята, мыслями умными о том, как ВСЕ ЭТО РАСКРЫТЬ. А вы, дорогой, просто ночное приключение, мимолетная связь, слабость…

– Увидимся сегодня? Я вечером на сеансе.

– Женя, я… нет, я занята.

– Ах, ты занята!

Катя опешила: а это что за тон? Нервный, «рваный» какой-то.

– Кокетничаешь? – спросил Ермаков совсем уже другим тоном, более спокойным. – Конечно, теперь самое время. Убила меня.

– Как?

– Наповал. Или ночь не в счет?

Катя вдруг вспомнила, что ей говорил Деметриос. Разочарование… разочарование впереди.

– Послушай…

– Не желаю ничего слушать, буду ждать в семь на том же месте, на Никитской. Поедем в самый лучший ресторан ужинать, пить шампанское. Потом куда-нибудь в клуб танцевать. А хочешь, в Питер махнем на машине?

– Я не могу в Питер.

– Я тоже не могу. Ну и что? Ну и что с того?! – Ермаков снова повысил голос: – Я хочу тебя видеть.

В кабинет зашел полковник Гущин. Выяснять отношения при начальстве было неловко, поэтому… нет, может, и не только поэтому Катя быстро сказала:

– Ну хорошо, в семь. Тут пришли, я не могу больше разговаривать.

– Должиков только что сообщил из Склифосовского… – объявил Гущин, – он там дежурит сегодня, фигурант в себя пришел. Врачи разрешили с ним недолго побеседовать. Я еду туда.

– Федор Матвеевич, возьмите меня с собой, – взмолилась Катя. – Я там мешать вам не буду, в коридоре у палаты постою.

– Екатерина, я же предупреждал тебя и весь ваш пресс-центр: об этом деле в печать пока ни слова!

– Это не ради публикации, просто… у меня такое чувство, что этот раненый, он нам сейчас все расскажет. И все раскроется, объяснится.

Катя, как всегда, по вредной репортерской привычке своей торопилась, снова мчалась, летела впереди паровоза.

Они приехали в институт Склифосовского. Но ничего не «раскрылось», а лишь еще больше запуталось.

Фигурант по-прежнему находился в реанимации. Туда к нему пустили только полковника Гущина и старшего лейтенанта Должикова с диктофоном.

– Как ваша фамилия? – спросил Гущин.

– Карпов… Геннадий, – фигурант говорил еле слышно. Должиков в первое мгновение даже не узнал его – так он изменился.

– Вы помните, что произошло?

– Н-нет… я в больнице?

– Да, вы в больнице. На вас напали, ранили. Где вы живете, ваш адрес? – Гущин видел: беседа в любой момент может оборваться.

– Школьная 7, дом наш, еще родительский… Щербинка…

– Это Подольский район. А квартира? – спросил Должиков.