— Платон! — взревел басистый мужской голос из-за огромного стола.

— Да, пап! — Самойлов вошел в кабинет и сел на самый дальний стул от отца. Теперь их разделял трехметровый стол и семь стульев перед ним.

— Ты что не можешь не задирать каждый раз Кристину? — строго спросил отец.

На вид Климу Барбиери можно было дать не больше сорока. Поджарый мужчина с иссиня черными глазами и волосами с легкой проседью, зачесанными назад, был ухожен и свеж. И его сшитый на заказ костюм сидел идеально.

Внешний вид Платона явно не вписывался в величие интерьера и пафосность обстановки.

— Сядь ближе. И сними, наконец, с лица все маски. Хоть вспомню, как выглядит мой единственный сын, — спокойнее добавил мужчина.

Самойлов медленно, словно нехотя, встал с дальнего кресла и подошел ближе к столу. Сел возле отца.

Стянул балаклаву и очки, опустил капюшон. Привычным движением заправил длинную черную челку назад.

— На этот раз наркотики? — спросил Клим.

— На этот раз я не при делах, — грубо огрызнулся молодой мужчина.

Взял мраморный держатель для ручки с инициалами отца. Покрутил в пальцах. Достал эсклюзивный Parker и расписал каляксами белый лист перед собой.

— Платон, мы ведь не раз обсуждали твое поведение, — вздохнув глубже, начал читать морали отец, — Я уже молчу за угоны. Хер с ними. Хочешь забавляться, тягать тачки, дело твое. Но ты обещал никаких наркотиков. И не только мне… но и матери, — последнее Клим добавил тише и сложил руки в замок, чтоб не выдать, что этот разговор ему тоже неприятен.

— Сказал же, я не при делах, — резко гаркнул Платон.

— При обыске нашли несколько грамм героина. Я читал твое дело, — настаивал отец.

— Менты подкинули, — равнодушно пожал плечами сын, — Тем более у меня взяли все анализы в обезьяннике. Я чист.

— Да, это я тоже знаю…Послушай, Платон, мы ведь в прошлый раз с тобой нормально поговорили. И ты согласился после универа пойти ко мне работать. К тому же, я думал, ты уже простил меня…

Последние слова Климу дались особенно тяжело.

Шесть лет назад горячий итальянец изменил жене Сабине Самойловой. Но не ожидал, что женщина не примет его уход из семьи и покончит жизнь самоубийством. Платону уже было восемнадцать, когда он нашел мать в ванной с перерезанными венами.

В последний ее разговор с сыном она много плакала и пила успокоительные таблетки. Говорила, что Платон уже взрослый, совершеннолетний. Что папа его любит и никогда не бросит, как ее. Просила хорошо учиться и не употреблять наркотики. Платон все это помнил.

И, действительно, за шесть лет жизни с отцом и работы с психологами смог принять данность. Жестокую реальность. В которой понял, что люди часто расходятся. И отец не виноват в том, что мать много и часто употребляла алкоголь и запрещенные препараты.