Но как-то на станцию случайно заехал человек из-под Одессы и признал отца. Они были давними соперниками: в молодости оба ухаживали за моей матерью! Отец оказался более счастливым, а его соперник затаил ненависть и выжидал удобного момента для мести.

Увидев отца в форме железнодорожника, он побежал в профсоюз станции:

— Вы пригрели змею! Дворянина начальником держите!

И наше благополучие опять нарушилось. Отцу разрешили лишь ремонтировать пути, грозили упечь в Сибирь, всякий раз попрекали прошлым и насмехались…

Папа умер в 1924 году. — Студент сдерживал слезы.

Я подал ему стакан воды. Пашканг виновато смотрел мне в глаза: затрудняю, мол, вас.

— Извините, папа добрый был… Настало очень тяжелое время. Мама мыла полы на вокзале, а я пас селянский скот. Из школы меня выгнали — сынок буржуя!.. И мама умерла… Меня приняли в свой дом дальние родственники мамы. Так очутился я в Заречье…

По правде говоря, меня сначала озадачила история юноши. Зачем он пришел к нам? Мы не препятствовали его учению.

Холодок настороженности, с каким я встретил Пашканга, должно быть, пугал его. Паренек все больше волновался, на щеках его пылал румянец. Он пил воду и все извинялся.

— Горьким оказался хлеб дальних родственников. Не мог я быть нахлебником… Подал документы в техникум, мало надеясь на успех. Но Ганс Меерович очень хлопотал за меня. Это сам директор техникума! Приходил в наш дом, смотрел как живу… И приняли. И стипендию установили повышенную… Я вас не задерживаю? Я скоро закончу…

— Слушаю, Сергей! Не торопись.

— Понимаете, в школе я вступил в комсомол, — продолжал свой рассказ Пашканг. — Ходили в походы. Собирали книжки для деревенских школ. Учили неграмотных. Учились стрелять. Интересно было! Но о том, что я урожденный дворянин… смалодушничал… Не сказал ребятам. И что я немец — не сказал. И что у нас было когда-то поместье. В школе сошло… А вот в техникуме…

Замолчал мой собеседник, отпил воды. Я догадался: в техникуме началась строгая проверка и все открылось. Его судьбой занялись чекисты!

— Да. Меня исключили из комсомола, как чужака, скрывшего свое прошлое. Но вы же должны понять! Если бы я признался… А мне так хочется быть механиком!.. И нет у меня никого на свете. Куда же мне податься? Я советский человек. Мне все дорого. И улицы, по которым я хожу. И дом, где живу. И Украина. И могилы моих отца и мамы. Это же моя Родина! Разве виноват я, что мой отец был дворянином?

— Но при чем тут НКВД? — спросил я и нетерпеливо глянул на часы: приближался доклад у начальника управления.

Пашканг заторопился:

— Позвольте доскажу… Из комсомола вытурили. Теперь из техникума собираются… Встретил меня Ганс Меерович и говорит:

— После занятий, Пашканг, зайдите ко мне.