А умолить бога Анахрона невозможно. Потому как нет такого бога.

Тогда Сигизмунд попробовал обратиться к тому Богу, который, по уверениям Федора, существует. Но ни одной молитвы толком не знал. Вдруг понял, что обращается к Творцу всего сущего как к «Богу Федора». Мол, Бог Федора, коли ты такой могучий, — услышь меня, я здесь!

Так. Все. Крыша едет. Пора приходить в себя. Белых верблюдов посчитать, что ли?

Однако это не слишком помогло. Сигизмунд, истомленный переживаниями, провалился в зыбкое забытье.

Толком поспать ему не удалось. Лампочка светила и светила, не давая глазам покоя.

Разбить ее, что ли? Запустить кроссовками и… остаться в полной темноте. Наедине с кошмарами, которые обязательно повылезают изо всех углов.

Нет, лучше уж лампочка. Можно, в конце концов, куртку на голову натянуть.

Звон тонкой струйки воды из ржавого крана, поначалу не слишком заметный, постепенно стал ввинчиваться в мозги.

Неожиданно перед глазами начали вспыхивать белые пятна. Сперва показалось — в глазах рябит. Но нет. Это был еще один эффект Анахрона. Вся камера наполнилась пульсирующими огоньками.

Сигизмунд наблюдал за ними с интересом, сам дивясь тому, что не испытывает страха.

Затем огоньки погасли. Будто и не было.

За самонадеянность Сигизмунд был наказан спустя короткое время, когда по всему подземелью прошел утробный низкий гул. Рычало то громче, то тише. Сигизмунд, парализованный ужасом, сидел на нарах, скорчившись. Его будто пригвоздило к доскам тысячами гигантских ледяных игл. Сейчас Сигизмунд точно знал, что там, в глубинах колодца, яростно беснуется кто–то огромный. Какая–то подземная безымянная сила, которую вызвали к жизни дед и его сподвижники.

Правильно говорили Вавила с Вамбой. В колодце кто–то таится. Вандалы — люди, близкие к природе. Они чуят.

Рычание становилось все тише и наконец заглохло. Страх не отпускал еще с полчаса. Но постепенно Сигизмунд расслабился. И тогда его вновь начало терзать неумолчное журчание воды.

Сидя на нарах, Сигизмунд обхватил голову руками, покачался из стороны в сторону, попробовал петь, но тут же отказался от этой затеи.

Потом почувствовал, что рядом кто–то есть.

* * *

Сигизмунд осторожно повернул голову и почти до крови прикусил губу, чтобы не заорать.

На нарах, на расстоянии вытянутой руки от Сигизмунда, сидел Аспид.

Дед был облачен в полосатую пижаму и стоптанные тапки на босу ногу. На голове у него красовалась треуголка, сделанная из газеты. Скрестив на груди руки и зажав в зубах длинную «герцоговину», дед невозмутимо попыхивал папиросой. На Сигизмунда он не обращал ни малейшего внимания.

Некоторое время Сигизмунд опасался предпринимать какие–либо действия.