Иногда Вамба доносил до Сигизмунда реляции из «светелки». Больше всего «светелку» занимал вопрос о том, где может находиться Сегерих.

Сигизмунд чувствовал, как жизнь постепенно заполняется дремучей косностью. Осталось только встать на четвереньки и оскотиниться. Вспоминал, неустанно себя дураком обзывая, как умилялся по первости над Лантхильдой. Жалел ее. Все родню лантхильдину представить себе пытался — как, мол, она, бедненькая, в землянке жила? Вот она, лантхильдина родня! Умиляйся! Уподобляйся!

Иногда несбыточно вспоминалось, как с легким скрипом ввинчивается в гнездо цилиндр, помеченный красным…

* * *

Получил наконец видеозапись, сделанную с восьмимиллиметровой кинопленки.

Решил посмотреть.

Старый хрыч в этот день особенно свирепствовал. Может, погода на него так действовала.

Пленка была переведена на видео без каких–либо монтажных изысков. Оператор в большинстве случаев остался неизвестным. Иногда было понятно, что снимал отец. В одном случае Сигизмунд заподозрил руку Аспида.

После обязательного мерцания испорченных кадров показались пятилетний Сигизмунд с дедушкой Аспидом возле магазина.

Они топтались на месте возле большого магазинного окна. Дед то и дело дергал Сигизмунда за руку и, наклоняясь к уху внука, что–то говорил ему, показывая на камеру. По всему было видно, что вся эта киносъемка Аспиду смертельно неинтересна. Сигизмунд наконец поднял голову, посмотрел в объектив — этого от него и добивались. После чего съемка закончилась.

Затем появился пятилетний Сигизмунд на трехколесном велосипедике. На Сигизмунде была тугая вязаная шапочка с мыском.

Сигизмунд вспомнил эту шапочку. Он ее терпеть не мог. Находил, во–первых, безобразной.

А во–вторых, она давила. Но мать заставляла носить, потому что «не дуло в ушки».

Маленького Гошу на велосипедике показывали очень долго, назойливо и неизобретательно. Сигизмунд просмотрел запись в ускоренном режиме. Так оказалось повеселее.

Центральным блоком записи оказался день рождения матери. Стол ломился от изобилия. Оператор любовно заснял все салаты, селедку под шубой, студни, колбасу, красную рыбу… Странно было смотреть сейчас на еду, которая была приготовлена тридцать лет тому назад.

Незатейливая запись неожиданно втянула Сигизмунда в прошлое почище любого Анахрона.

Он вспомнил все. Все звуки, запахи. Вспомнил, о чем говорилось за столом.

Тетя Аня пришла со своим студнем. Они с матерью готовили студень по разным рецептам, соперничали. Гости охотно отведали оба блюда, потом сравнивали, рассуждали тоном знатока. Тетя Аня вдруг пошла красными пятнами — ей показалось, что ее недостаточно оценили.

Теперь, глядя на тетю Аню образца шестьдесят шестого года, Сигизмунд увидел на ее лице трагический отсвет блокады.