Да и вообще в Питере таких щек по осени не встретишь. А кто из холеных баб по соляриям шляется, у тех загар ненатуральный, за версту видно.

Нет, версия с землянкой отпадает.

А кто мешал диковатой девкиной родне избу поставить? Советская власть? Староверам в таежном тупике она избы срубить почему–то не помешала…

Нет, гнать, гнать и гнать. Хватит идиотизмом страдать. Других забот, что ли, нет?

А ежели все–таки тянется за девкой криминальный хвост? А ну как нагрянут к нему по объявлению? Сигизмунд клял себя сейчас за эти объявления! Явятся — а золота–то и нет! А то и без объявления нагрянут.

Может, с самого начала следили. Может быть, верные боевики уже едут сюда…

С другой стороны, золото с таким же успехом может оказаться «чистым». Тогда что получается? Собственной рукой выпроводить из дома светлое безбедное будущее? Ибо носит полоумная дура на шее золотой залог этого самого светлого будущего.

Может, права Наталья, утверждая, что у него, у Сигизмунда, потрясающий дар

— деньги от себя отваживать?

Мысли бестолково теснились в голове, мешая друг другу."

"Нет, хватит! Как только платье высохнет — соблазны в себе побороть, золотую лунницу девке за ворот опустить, чтобы не отсвечивала.

Куртку дать. Старую. Все равно выбрасывать. Джинсы — натальины старые — дать! И — вон! И чтоб ноги!..

…Так просто — «и вон»?

Вздохнув, Сигизмунд встал и направился в ту комнату, где стояли компьютер и диван. В жилую. Он кабинетом ее называл.

Выдвинул ящик письменного стола. Завздыхал. Две пятидесятитысячных вынул — старыми купюрами. Рыжими. Те, к которым сейчас уже с подозрением относятся. На свет всегда их смотрят, пальцами трут. Чеченцы в свое время эти «полтинники» ловко подделывать насобачились.

Непоследовательны вы, Сигизмунд Борисович. Ох, непоследовательны!

Взял купюры. Назад, на кухню, вернулся.

Девка неподвижно сидела боком на подоконнике. В окно тупо глядела, на двор. На детский сад. На Софью Петровну с пудельком. Софья Петровна топала к помойке — ведро выносить. Пуделек благовоспитанно трусил следом.

На ворон смотрела. На машины, что во дворе стояли. На серое скучное небо. На праздничный золотой крест Казанского собора, вознесенный над крышами.

Взгляд у девки был неподвижный, как у кошки, сидящей в форточке.

Белесые козьи глаза тупо и равнодушно пялились на утро Великого Города.

«Жениться на ней, что ли?» — подумалось вдруг ни с того ни с сего.

Сигизмунд пронес руку мимо девки и пощупал рубаху, висевшую на батарее. Высохла. Он сдернул ее. Девка недоуменно обернулась.

Сигизмунд потряс рубахой. Потыкал пальцем то в себя, то в девку и неожиданно для самого себя выдал:

— Ты — одевать! — И добавил: — Двала!

Девка взяла залинявшую рубаху, приложила к себе, явно гордясь, и ушла выполнять приказ.