Предполагаю, готовить ты умеешь так же хорошо, как и накалять страсть.

— А если и вправду не умею?

— Я съем всё, чем ты меня порадуешь, — довольный собой, запахивает потуже воротник моего пальто, как в детстве делал мой отец, — а вот за то, что не взяла шапку — отшлёпаю, — заявляет на полном серьезе, от чего я ещё больше схожу с ума. Его надо почаще волновать, тогда Волк становится добрым, заботливым и покладистым.

— Самоуверенный, да? Я ведь могу пересолить.

— Вот и проверим, насколько сильно ты в меня втюрилась, — подмигивает, оголяя белоснежные зубы в улыбке.

— Тебе говорили, что ты наглый тип? — смотрю в его глаза и не могу оторваться.

В них поблёскивает целая вселенная: таинственная, тёплая, затягивающая слишком глубоко и безвозвратно.

— Если бы я не был наглым, я бы не имел всё самое лучшее в жизни, у меня не было бы тебя, а у тебя не было бы свитера с оленями, домашнего дровосека и увлекательного отдыха в горах. Смотри, какая красота! — прислоняется ко мне виском, указывая рукой на заснеженные холмы, в верхушках которых резвятся солнечные лучи, оживляя мрачные, величественные камни.

Рядом с ним у меня свой мир.

Другой, который настоящий, для меня перестаёт существовать. За разговором не замечаю, когда канатка приходит в движение и плавно поднимает нас в воздух над горами. Вцепляюсь мёртвой хваткой в его запястье, наслаждаясь пейзажем с высоты птичьего полёта. Воздух вдали от точки посадки становится морозным, пробирающим до костей.

— Если бы знала, что так высоко, выбрала бы другую альтернативу.

— Хочешь, сделаем селфи?

— Нет! — вскрикиваю я, испытывая некую долю паники. — Даже не думай меня отпускать!"

"— Трусиха, — хохочет несносный, находя мои губы своими, целует их, согревая дыханием.

Я расслабляюсь, уютно располагаясь в его крепких руках. Пытаюсь не думать ни о чём, только о нём, о его чувственных губах, о сладких судорогах внизу живота. Единственное, что сейчас имеет значение — мужчина, который рядом, потому что он действует на меня лучше любого успокоительного средства.

Неожиданный рывок стопорит движение кресла над обрывом в несколько десятков метров. Сердце обрывается, как только осознаю, что руки Алекса до боли сжимаются на мне в кольцо.

— Только не паникуй, родная, всё хорошо… — обжигает висок полушёпотом, а мне уже хочется взорваться на крик.

Замираю, слушая его учащённое дыхание. Страх сковывает тело, сдавливая горло. Не могу сделать вдох. Если эта конструкция сорвётся вниз, что с нами будет?

***Алекс.

— Мы разобьёмся? — писклявый голосок напуганной девочки вынуждает ещё крепче стискивать на ней свои объятия.

Дёрнуло же нас именно сегодня взобраться на эту чёртову канатку! Дрожащая и беспомощная ещё глубже пробирается в моё сердце, занимая в нём всё больше места.