Только спать, плыть в волшебной усталой неге…

Сборы мужа не запомнились, только ощущение грубовато царапнувшей меня щетины по порядком измученной коже губ и щек, обжигающее дыхание, тихий шепот:

— Люблю тебя, сладкая…

Я сквозь сон что-то пробормотала и опять провалилась в дрему.

Весь день ходила полусонная, на очередные нравоучения свекрови реагировала вялой    улыбкой и кивком… И все думала, что сегодня обязательно надо сказать, обязательно… В конце концов, может, мне нельзя так много… Этого? Может, к врачу?

Срок был совсем маленький, на тесте, который я, сбежав в торговом центре от свекрови на пять минут, купила в аптеке, указывалось всего четыре недели…

Я понимала, если запишусь к врачу, первой об этом узнает свекровь,  а потом Азат.

А я хотела присутствовать при известии. В конце концов, это мое право!

Вечером Азата долго не было. Не выдержав, я набрала ему.

Голос мужа был напряженным, недовольным, но со мной он говорил ласково. Обещал скоро вернуться и в этот раз поужинать со мной. Сначала.

Он так властно и однозначно добавил это слово, что я вся загорелась румянцем, вздохнула прерывисто, Азат услышал это вздох и довольно рассмеялся.

Ему нравилось меня смущать, нравилось делать что-то такое со мной, неприличное, о чем никогда никому не расскажешь, а потом намекать на это… От такой недосказанности, понятной лишь нам двоим, у меня постоянно терялся словарный запас, а муж выглядел невероятно довольным.

— Ко мне Рахмет зашел, сладкая, перезвоню, — сказал Азат.

На заднем фоне отчетливо прозвучал “салам” Саюмова, потом какое-то шуршание, и я поняла, что муж не отключил связь…"

"Что меня остановило от нажатия на красную кнопку? До сих пор не понимаю, не могу осознать.

Судьба вела, наверно.

Я просто держала трубку у уха и слушала разговор мужчин.

Пару предложений о делах, которые я не особенно поняла, что-то о новом офисе, потом неразборчиво… Я   уже хотела положить трубку, но затем услышала свою фамилию.

— Перозовы… — выдохнул Рахмет с горечью, как мне показалось.

— Ничего. Воспитать можно, — ответил Азат, а я замерла, не понимая, о чем он. Кого воспитать? Меня? Меня?

— На крайний случай, если женщина дурит, можно дождаться, пока родит, а потом…

— Что именно?

Я поразилась, насколько холодным был голос мужа в тот момент, как сильно он отличался от низкого, хриплого воркования, которое слышалось совсем недавно в трубке.

Он… Обо мне так холодно? Трубка тряслась в моих руках, на глаза наворачивались слезы. Я упрямо сжимала губы и лихорадочно вслушивалась в разговор, не предназначенный для моих ушей.

— Потом ее услать в дальнее имение, а сына — в пансионат. Пусть воспитывается правильно. Мужчиной. Воином. Такая легкомысленная женщина, по клубам шастающая, не достойна воспитывать сына.