— Берегите друг друга, детей… А остальное неважно…

— Идите и прилягте, — слабо улыбаюсь я. — Я завтрак приготовлю.

— Гордею сейчас сложно, — шепчет она. — Ляль… когда у нас Маруська умерла от старости, он неделю ни с кем не разговаривал…

Маруська — это кошка, которую взяли котенком, когда Алиса была беременна Гордеем. Она рос вместе с Маруськой, а теперь отказывает нашим детям заводить животных."

"— И он к себе никого не подпускал, — Алиса смотрит перед собой. — А тут отец… Боже, дай нам всем сил.

— И я думаю, что Вячеслав не хотел бы, чтобы вы за ним сейчас пошли…

Смотрит на меня, и на ее глазах выступают слезы.

— Он поругается, если вы сбежите к нему от внуков, — сглатываю болючий ком слез.

— Поругается, — Алиса всхлипывает и кидается в мои объятия с женским горестным воем.

На кухню заходит Гордей. Замирает в проеме двери, и Алиса будто чувствует его своим сердцем. Отсраняется от меня, торопливо смахивает слезы и встает:

— Доброе утро, милый…

Гордей кивает.

Она подходит к нему, обнимает и тяжело вздыхает, повторяя свою материнскую мантру:

— Берегите друг друга.

Затем она уходит, немного шаркая ногам по полу:

— Пойду прилягу, а ты помоги Ляле с завтраком. Побудьте вдвоем… Это так важно…

Через пару часов к нам нагрянут мои родители, и будет новый виток скорби в доме, в котором было всегда тепло, уютно и светло.

Поднимаюсь на ноги и плетусь к холодильнику.

Эту ночь мы с Гордеем не спали в одной кровати. Я подремала в детской на неудобной софе, а он на диване в гостиной.

На том диване, на котором Гордей и Вячеслав вечерами смотрели футбол, пили пиво и смеялись.

Я не замечаю, как за своими мыслями я замешиваю жидкое тесто для оладий. Прижожу в себя лишь тогда, когда ставлю на конфорку сковороду, а Гордей все стоит на пороге кухни и молча за мной наблюдает.

Возможно, он, как и я, отключился от реальности, потому что когда я оглядываюсь на него, он моргает и приглаживает волосы.

— Ты уже не спишь, — говорить он.

Я приподнимаю бровь. Точно, потерялся.

— Да, Гордей, уже не сплю, — тихо отвечаю я, помешивая тесто большой деревянной ложкой.

— Петр написал, что они едут.

Петр — это мой папа. Я киваю.

Меня начинает точить чувство вины за то, что я папе вчера вечером ляпнула про измену Гордея. Неужели не могла сдержаться? Или хотя бы отложить этот вопрос? Он сегодня поедет в морг к другу, а я тут своими обидами.

— Папа сказал, что возьмет похороны на себя, — едва слышно отзываюсь я.

Гордей кивает, шарится по карманам и вытаскивает пачку сигарет:

— Пойду покурю.

Задумывается, переводит на меня взгляд, будто в первый раз меня видит, и торопливо выходит, сунув сигарету в зубы.