— Все правильно, — сказал я, и в это время вспыхнул огонь, выплюнув сноп искр, как фейерверк.

Закусив язык от усердия, Понч намотал обрывок пленки на хворостину, сунул в огонь, а потом замер, глядя, как горящие капли падают в костер: вж-жух, вж-жух! Вспомнилось, как я мелким делал так же, и аж самому захотелось повторить. А главное, захотелось взрослому во мне.

Собственно, почему бы и да? Недолго думая, я соорудил себе такой же факел.

Вж-жух! Вж-жух!

Наташка взяла миски и принялась разливать суп с пельменями. Первую тарелку отнесла Сергею, вторую отдала мне. Я уселся рядом с ним и повторил:

— Спасибо, что остались с ними.

— Ой, да не за что. Смотрю на них — и себя вспоминаю, как таким же был и так же делал факел из пленки. И будто молодею.

Он прихлебнул из миски, крякнул и оценил:

— М-м-м, копчененькое, вкусно.

И правда было вкусно, я оценил.

Закончив раздачу, Наташка взяла кусок хлеба, нанизала на прутик и расположила над костром.

— А еще можно так, получается хрустик.

Все, кроме нас с Сергеем, сделали так же. Понч и Зяма быстро передумали, напали на еду, а потом взяли себе добавки.

Романтика! Почти поход. Почти лагерь скаутов. Костер, еда, приготовленная на огне — чего еще не хватает для счастья парням? Знаю чего — гитары. Но чего нет того нет. Надо обзаводиться гитаристом.

А ведь для алтанбаевцев все могло сложиться более печально. Так, глядишь, и людьми вырастут."

"Разошлись мы в семь. Ну как разошлись: толпой пошли к остановке, чтобы отправить Сергея домой. Алтанбаевцы волочились за Наташкой, неуклюже расспрашивали про театр и что такое «Фауст». Сестрица расцвела.

На остановке я велел алтанбаевцам не обижать Натку и сказал, что мне надо проведать Лялину, узнать, как там моя юная сестренка. Наташка потупилась и спросила:

— А можно с тобой? Лика меня не прогонит? Я ж ее гоняла…

— А ты извинись, — посоветовал я.

— Так извинялась уже… Так интересно на мелкую взглянуть хоть одним глазком. А как ее назвали?

— Диана Романовна, — сказал я. — Так Анна хочет, но, может, отец не согласится, посмотрим. Я не знаю, что там у них. Может, они вообще разбежались, Лика рассказывала, они жутко ругались накануне родов.

— Так он ее тоже бил? — воскликнула Натка и прищурилась, зашипела: — С-сука! А можно так сходить, чтобы его не видеть?

— Можно, — кивнул я. — Лика в отдельной комнате общаги.

Мы направились к сводной сестре, минуя приподъездных алкоголиков, которых я уже запомнил, а они запомнили меня, поздоровались, я поднял руку, приветствуя их.

В подъезде Наташка зажала нос рукой.

— Фу, ну и вонь тут.

Со второго этажа донесся басовитый женский крик:

— Жэ-еня! Жэ-еня!

Кто-то пел, кто-то ржал, звенела посуда, работающие телевизоры создавали адскую какофонию. У Наташки вытянулось лицо, ноздри затрепетали.