Выход был только один — еще раз попытаться сделать внушение тетушке — вдруг подействует, пока она ослаблена алкоголем? Ей еще жить и жить, а она на себе крест поставила.

Как всегда, когда чего-то ждешь, время тянулось медленно. Прошел час, а казалось — день. Два часа — а будто сутки. Мы с мамой умаялись, а Боря засел под телевизором — соскучился по нему, ведь у нас телика не было. А я соскучился по магнитофону, но он был маминым, вряд ли она его отдаст, но удочку я на всякий случай закинул:

— Ма, а ты магнитофон слушаешь?

Она перевела на меня задумчивый взгляд, качнула головой и выдала:

— Нет.

Если хочешь, забирай его.

Я аж подпрыгнул на табуретке и, пока она не передумала, рванул в зал, засунул его в пакет, упаковал свои кассеты и убрал с глаз — вдруг передумает? Но мама не передумала. Если бы я сейчас начал выносить из квартиры все, ей было бы все равно.

Наступило четыре вечера, все напряженно замерли. Я представлял, как отчим заходит к следователю Капустину, они разговаривают минут двадцать, потом столько же будут заполнять протокол и делать бог весть что еще.

— Он освободится не раньше, чем через сорок минут, — сказал я. — Так что позвонит около пяти.

— Так чокнуться можно, — сказала Наташка. — Давайте в дурака, что ли, сыграем.

Сыграли мы втроем. Потом еще и еще раз. Маме катастрофически не везло, но она принимала поражение равнодушно, постоянно поглядывала на часы.

В без пятнадцати пять отложила карты, не завершив партию, начала грызть ногти. В пять принялась мерить шагами комнату, делясь предположениями:

— Чего он не звонит? Вдруг его уже закрыли, и нужно ехать, — ее голос дрогнул, — отдавать передачку.

Носки, бритва, еда… что там еще. Как несправедливо! — Она запрокинула голову, будто бы предъявляя претензии высшим силам. — Ну почему? За что⁈ Почему я не могу быть счастливой⁈ Если это дело рук Ромки, я его уничтожу!

В ее голосе звенела злая решимость. Вот тебе и мама-тихоня! Уверен, что она найдет силы, чтобы пырнуть ножом отца, посмевшего встать на пути ее счастья.

Пять часов вечера. Пять пятнадцать. Пять двадцать.

Мама села за стол, уронив голову на сложенные руки.

— У них там бюрократия, — пытался утешить ее я.

— Очень много формальностей, потому так долго.

Но чем больше уходило времени, тем меньше я себе верил. Неужели все-таки закрыли⁈ Как там говорили, был бы человек, а дело найдется.

Дверь распахнулась в полшестого. Мы все рванули навстречу взбудораженному отчиму. Его усы топорщились, глаза сияли. Истерично скалясь, он вскинул бутылку шампанского. Разулся и водрузил ее на кухонный стол, потер руки.

— Ты чего так долго? Убить нас решил⁈ — набросилась с обвинениями мама.