Едва сам себя не перехитрил. Или и вправду готовился сам и друга готовил? — острый глаз волхва впился в Гната, отчего тот задышал ещё глубже, поочерёдно прижимая чуть сильнее пальцы левой ладони к столешнице.

Этой штуки Всеслав не знал, я научил. Когда есть опасность подвергнуться внушению или панике, нужно сосредоточиться на знакомых ощущениях, и думать только о них. Вот стол. Он деревянный. По нему незаметно шагают пальцы, сперва с малого, обратно с большого начиная. Мозг фокусируется на оценке и привычных простых действиях, и на прочее уделяет меньше внимания. Иногда этой малости достаточно для того, чтобы не поддаться панике или индуцированному психозу в толпе, а продолжить думать своей головой.

— Готовил, вижу. Хитро́, хоть и просто. Удивил, княже. Или не княже? И где третий ваш, которого я, вроде как, тоже звал? — Буривой вернул мне взгляд вьюги. Его была холоднее. Гораздо.

— Ты велел с собой не более двух душ привезти. Всё по-твоему и сделали. Одна в Рыси, да две во мне, — просто, как о чём-то само собой разумеющемся, ответил Всеслав, помогая словам плавными спокойными мирными жестами. Указал правой рукой сперва на деда, потом на Гната, и уж после — на себя самого.

— Двоедушник! — здоровенный мужик взвился над лавкой стрелой, а в каждой руке из ниоткуда появилось по ножу. В наших с Рысью руках они вполне сошли бы за малые мечи. За стенами явственно раздался нездоровый нервный гомон и звук сгибавшихся луков.

— Цыц! — гавкнул вдруг дед так, что вздрогнули все, даже мы с Гнатом. — Вниз стрелы! Гарась, сидеть! И ножички прибери, некрасиво за столом-то так с гостями.

Первые команды Буривоя позволяли предполагать, что дружину он водил лет сто, не меньше. Здоровяк упал на лавку так, что, казалось, вся комната вздрогнула. Ножи исчезли из рук ещё до того, как застонала под его весом лавка. Будь он поменьше, раз этак впятеро, мог бы на торжищах выступать, наверное. Большого-то, конечно, издалека видно хорошо, но вот в пути между городами обожрёт скоморохов, это уж как пить дать. Всеслав неожиданно фыркнул, услышав эту мою совершенно лишнюю здесь и сейчас мысль. Но хоть чуть успокоился.

— Рассказывайте, — старик положил ладони на стол, не сводя глаза с князя."

"— Меня, в порубе Киевском сидящего, один из Изяславовых людей копьём проткнул. Рана не опасна была, в мясо остриё попало, не в нутро. Да не иначе, как отравлено было оно. Помирать начал я. Гляжу будто сбоку на себя самого — лежу сам, сыны надо мной стоят, как взяться не знают. И тут смотрю — напротив меня лежащего другой я стою. Только голобородый, да стрижен не по-нашему. И знаю я откуда-то, что тот я, напротив который, лекарь великий.