Головы берегите, низка́ дверь-то, — гостеприимно гудя, Гарасим боком пролезал в дверь, куда мы с Гнатом могли зайти, подбоченясь. Рысь хмуро глянул на притолоку, от которой до его головы было на ладонь с лишком свободного места."

"Ещё один всход ступеней на пять и два поворота в сенях шли молча, за широкой спиной, что плыла впереди нас тучей, чуть поскрипывая кожаной безрукавкой да сапогами, тоже кожаными, ладными. Старший над ближней дружиной тайного волхва одет был справно, дорого, но функционально, память Всеслава отмечала и такие мелочи. Как и то, что на этом постоялом дворе можно было положить едва ли не сотню при неумелом поспешном штурме. И никак не меньше половины при умелом. Пожалуй, и Гнатова сотня десятка-другого не досчиталась бы, а в ней-то уж на что мастера были, отборные. Судя по лицу Рыси, у которого будто бы все зубы заболели разом, он думал о том же самом, оглядывая узкие прорубы-бойницы повдоль всего коридора, хитрые, на разной высоте да под разными углами устроенные. Там, за стенами, были люди. И у них были луки. А на тетивах — наложенные стрелы. И князь с другом были совершенно уверены в том, что не дрожала ни одна стрела, ни тетива, ни руки, что держали их. Чувство было точь-в-таким же, как у меня в том ущелье, когда душманские пули распороли на мне форму во многих местах, или у Всеслава под ливнем крылатой смерти, что наслало торково воинство.

И это был не страх.

Глава 12

Да в ней намек

Воображение Всеслава с каждым шагом рисовало картины — одну тревожнее другой. То подземную пещеру с жаровней, откуда торчали обглоданные руки, то пыточную избу, где полы осклизло хлюпали от пролитой крови, а каждое бревно помнило столько боли и страха, что и вообразить невозможно. Для надвигавшихся переговоров с вероятным могучим соратником или не менее опасным врагом — так себе настроение, конечно. И это притом, что коллегу Буривоя, деда Юрия, князь помнил столько же, сколько и себя, и верил ему если не как самому себе, то очень близко к этому. Но какой-то причудливый, не вполне понятный мне, не родившемуся и не выросшему в этом мире и времени, выверт сознания привёл к тому, что Чародей, тот, чьим именем пугали детей что на юге, что на севере, сейчас напугал сам себя.

За долгую и очень редко ровную и спокойную, особенно в начале, жизнь выпадало немало шансов побояться и мне. Но как-то очень редко получалось. Чаще всего удавалось представить опасную ситуацию в виде задачки, которую надо решить. Это убивало весь страх на корню — циферки и стрелочки, выведенные на тетрадном листе карандашом или поскрипывавшим по шершавой бумаге металлическим пёрышком, возникавшие перед внутренним взором, не пугали ничуть.