Я для тебя даже последние строки придумал:

Нет повести печальнее на свете

Чем повесть о Воиславе и Грете.

— Думаешь, это будет кому-нибудь интересно? — скептически посмотрел на него Григорий. — Сюжет, знаешь ли, княже, тоже весьма несвежий. Еще у Овидия нечто подобное было.

— Да кто тут про твоего Овидия знает, — попытался убедить его князь. — Твори, владыка! Я в тебя верю! Люди будут плакать от переживаний.

— А кто их семьям враждовать разрешит? — осторожно поинтересовался владыка. — У нас таких боярин Горан на беседу вызывает, а они после того, как штаны поменяют, начинают друг друга при встрече лобызать троекратно. Как-то не очень жизненно, государь…

— Он живет в Новгороде, она из Гамбурга, — отмахнулся от возражений князь. — Родители, купцы, познакомились на Большом торге. Не поделили чего-то по деловой части. Один другому партию тухлой селедки подсунул, а тот ему за это полбороды выдрал. Так жизненно будет? Поинтересуйся у моего секретаря. У него три жалобы на тухлую селедку лежит и ровно столько же жалоб на урон, нанесенный купеческой бороде. Суммы иска примерно одинаковые. Да что я тебя учу? Ты тут автор или я? Сам придумай что-нибудь.

— Ну, ладно, — нерешительно ответил епископ и повторил, перекатывая на языке слова:

Нет повести печальнее на свете

Чем повесть о Воиславе и Грете.

— Какой, однако, интересный размер стиха! — пробурчал он себе под нос. — Надо попробовать. В этом, определенно, что-то есть.

Он совсем уже собрался уходить, но повернулся к князю, который погрузился в чтение бумаг, и спросил."

"— Кстати, государь! А как там княжич Берислав поживает? Неужто ты грех на душу возьмешь и сделаешь очередного недалекого воина из того, кто может украсить своими трудами наш бренный мир?

— Да вроде неплохо у него все, — ответил Самослав, оторвавшись на миг от чтения донесений. — Даже друга себе какого-то нашел. Он ко мне недавно с просьбой одной обратился, так я весь Тайный приказ на уши поставил. Просьба необычная, и исполнить ее весьма непросто оказалось, но не могу же я своему сыну в такой малости отказать. Пусть порадуется мальчишка, ему и так нелегко пришлось.

* * *— Двенадцать! Тринадцать! Четырнадцать! Пятнадцать! Ноги держи ровнее, воин Иржи, иначе в другой раз не зачту! Снова в наряд пойдешь! Следующий!

Сдал! Он сдал подтягивание! Да быть того не может! Берислав упал на траву, глядя на голубое небо, с которого ему весело подмигивало белоснежное пушистое облачко. Облачко было перистым, слепяще-ярким и видом своим напоминало подушку, набитую нежным гусиным пухом. У него когда-то такая подушка была. Пышная, мягкая, в белоснежной наволочке. Как будто и не с ним это происходило. Словно это сон все. Эх! Облачко улыбалось, радуясь вместе с ним.