Все знали, что она воплощение Фрейи, а не живой человек, а потому появление Леутхайд в зале вызвало настоящий фурор. У нее тут соперников не нашлось.

Над образом Леутхайд поработали искусные мастера, и теперь девчонку из глухой германской деревни было не узнать. Шелковое платье в пол, перетянутое широким воинским поясом, переливалось яркими бликами. А глубокий вырез, который привнесла в эту жизнь княгиня Мария, грозил вот-вот выпустить наружу налитую арбузную грудь. Непослушные соломенные волосы убрали в затейливую прическу, в которой тускло поблескивали заколки и гребни, украшенные камнями. На шее девушки висело массивное янтарное ожерелье, а на ее руках звенели золотые браслеты. Всего этого было много, все это было крупным и ярким до того, что рябило в глазах. Но именно этот образ попал в цель. Из девчонки сделали воплощенную мечту любого викинга, и она сама это осознавала, горделиво красуясь перед двумя сотнями жадных глаз.

Голос у нее оказался не слишком сильным, но довольно приятным, а песня изобиловала громкими эпитетами вроде «могучий», «непобедимый» и «отважный». Сюжет был предельно прост и незатейлив, и в основном состоял из славословий в адрес Сигурда, которые тот слушал, совершенно потеряв остатки разума. На лице громилы бродила дурацкая мечтательная улыбка, а сам он не отрывал глаз от выреза платья, который то поднимался волнующе, то опускался с каждым новым вздохом Леутхайд. Даже юному Бериславу, который скептически наблюдал за всем этим представлением, слегка склонив набок голову, стало ясно: Сигурд пропал!

— Выпей со мной, отважный Сигурд! Вот напиток, достойный героя! — мягким грудным голосом сказала Леутхайд, и слуга незамедлительно подбежал, держа на подносе два простых серебряных кубка. Он поднес лучину, и над кубками поднялись синеватые языки пламени, появление которых выдавило из данов потрясенный вздох. Они еще никогда не пили жидкий огонь.

Сигурд загасил пламя ладонью и опрокинул кубок, не отрывая глаз от той, кого все это время пожирал взглядом. Напиток оказался непривычно крепким, и он закашлялся. Леутхайд же выпила огненное пойло в три глотка, после чего смяла кубок в корявый комок и запустила им в слугу, который с обиженным воем убежал за дверь. Он сделал это вовремя, потому что в крепкое дерево с глухим стуком один за другим впились три метательных ножа. Зал взорвался восторженными воплями, а топот ног и стук кулаков были таковы, что даже кровля опасно закачалась. Княгиня, которая смотрела на все происходящее с каменным выражением лица, вновь сморщилась в гримасе неудовольствия. Впрочем, никто этого не заметил, и гримаса улетучилась, словно легкое облачко под порывом ветра. Людмила что-то шепнула на ухо мужу, а тот одобрительно кивнул ей.