Удар оказался не сильным, но таким неожиданным, что обидел по-настоящему.

— Девушки они такие, Димыч. Никогда не угадаешь, за что от них прилетит, — ласково говорит Саша, отряхивая песок с волос сына. — Пойдём-ка лучше на горку?

Я уже не удивляюсь, как легко Саша находит общий язык с детьми. Не только с нашим. Он не повышает голос, не сюсюкает. Держит идеальный баланс. И дети тянутся к нему, потому что чувствуют в нём внутреннюю силу.

Несмотря на брюки и белоснежную рубашку, Устинов легко подхватывает Димку на руки и несёт к горке. Детские сандалии оставляют следы на ткани, но Саша, похоже, этого даже не замечает. За последние полтора года его одежда пережила и не такое.

Под обеспокоенное бормотание мамы девочки я направляюсь к коляске за поильником, и вдруг замечаю на тротуаре Григория Леонидовича с супругой. Он тоже меня видит, говорит ей что-то на ходу — и широким уверенным шагом идёт ко мне.

— Оля, рад видеть, рад видеть, — начальник хлопает меня по плечу и жмёт руку, затем бросает взгляд за мою спину. — На семейной прогулке?

— Здравствуйте, да.

— Как ты? Как декрет? Не устала ещё от домашнего заточения?

Я переминаюсь с ноги на ногу, ловя направление его взгляда. Наш с Устиновым брак был тихим, но с моральной точки зрения... он был спорным. Формально всё было чисто, однако наблюдательные коллеги легко могли сложить два и два. Особенно такие, как Степурин.

Так вышло, что я перестала быть принципиальной не потому, что изменила себе, а потому что жизнь показала: иногда быть правой — значит поступить по совести, а не по инструкции.

— Я стала мамой в двадцать девять, — говорю начальнику. — Материнство для меня — осознанный выбор. И как ни странно, я не чувствую себя выброшенной из жизни. Просто она теперь немного другая.

— Это хорошо, что в радость.

— Как у вас дела?

— О, я собираюсь переезжать к сыну в Швейцарию. Здоровье уже не то — давление, сердце. Он давно звал нас с супругой, а мы всё откладывали: то дела, то заботы… Теперь вот наконец решились.

Кажется, я уже где-то это слышала, но всё равно понимающе киваю. Зачастую такие решения так и остаются словами. Люди годами говорят, что уйдут на пенсию, но продолжают работать, потому что боятся остановиться. Будто без дел перестанут существовать.

— Уходить буду постепенно, — объясняет Григорий Леонидович. — Закрою долги, подберу замену. Но, если честно, кроме тебя никого не вижу.

— А как же Степурин?

— Разве ты не слышала? — удивлённо поднимает брови. — Наверное, это как раз было, когда ты ушла в декрет. На него тогда подали жалобу. Фигурант оказался непростым, с серьёзными связями. Подняли всё досье, нашли, к чему прицепиться. Жалеть не стали — предложили уйти по собственному.

— Ох, надо же…

— Вот именно. А ты — человек с опытом, авторитетом, умом.