Возможно, вы порекомендуете нам адвоката или судью, который занимается его делом…

– Зачем же судья, если суд только что завершился? – сложил руки на животе мэтр Корбэ.

– Как?! – хором воскликнули мы с Огюстеном.

– Позвольте, – сбиваясь, проговорил великан, – но разве суды проходят так скоро? Разве они не проводятся публично?

Мэтр пожал плечами:

– Здесь было особое указание. Да и дело-то пустячное. Свидетели надежные, пара добропорядочных граждан и бургундский марешоссе. Обвиняемый признался в злодеянии. Казнь состоится завтра.

– Как… завтра? – переспросила я внезапно пересохшими губами, сминая скрюченными, окаменевшими пальцами верхнюю юбку.

– В одиннадцать часов утра, – невозмутимо ответил прево. – На Гревской площади.

– Но… отчего же… так быстро? – не могла поверить я. – Разве бывает… так быстро?

– Вы видели толпы по дороге сюда, мадемуазель? – сердито поинтересовался прево. – Видели. Так вот. Камеры надо освобождать, а народ чем-то занять. Народ взбаламучен и жаждет крови. Потому получит ее завтра, на Гревской площади. По распоряжению сверху.

– А как же апелляция? Я подам прошение о помиловании Его Величеству, у меня завтра аудиенция с королем, завтра… в Версале… – бормотала я, чувствуя, что время вот-вот остановится. Слезы покатились по моим щекам. Кто-то взял меня за руку. Наверное, Огюстен.

– При всем уважении, мадемуазель, помилуйте, какая апелляция, если все ясно, как Божий день? – ответил прево. – Подсудимый признался в хладнокровном убийстве. Приговор суда будет исполнен завтра.

– Этого не может быть, не может быть, – повторяла я.

Прево сделал росчерк на бумаге и грузно встал:

– Очень жаль, мадемуазель, но это так. Вот распоряжение о последнем свидании. Сержант вас проводит.

Словно в полусне я вышла из кабинета и зашагала по внутреннему двору, окруженному со всех сторон высокими мрачными стенами. Мы прошли мимо фонтана с каменными столами и неуместно зеленой лужайки к огороженному решеткой «Уголку двенадцати». Так назвал место свиданий дюжий стражник с алебардой. Я застыла в ожидании, кляня солнце, кляня небо, траву под ногами и стаю воронов, летящую неизвестно куда. Хмурый Огюстен не промолвил ни слова. Что он мог мне сказать?

Этьена вывели не скоро. Когда я увидела любимого, сердце мое застонало. Скованный кандалами по рукам и ногам, он шел с трудом, щурился, внезапно ослепший от яркого света после темных коридоров и камер. Длинные черные кудри обвисли, облепили грязное лицо в кровоподтеках. Выпущенная поверх штанов рубаха в пятнах крови выглядела как серое рубище мученика. Стражник толкал Этьена в спину, и он шел, плохо понимая, куда и зачем.

Я бросилась к решетке:

– Этьен!

И он будто очнулся. Глаза раскрылись шире, взгляд стал осознанным.