На ее запястьях пропали венки и это было единственное место, куда смогли установить капельницу…Я помню страшную и тоскливую мысль которая промелькнула в моей отяжелевшей голове «Если она умрет — я уйду за ней. Я не правлюсь с этой болью…она меня раскрошит». Возможно, отец чувствовал тоже самое после смерти мамы. Невыносимую дикую боль. И я, увы, не смогла ее заглушить. Или была слишком маленькой для этого.

У этой несчастной женщины, стоящей напротив меня и выглядевшей лет на десять старше, чем на том идиотском интервью, которое выдрали у нее беспардонные к чужому горю, журналисты, прямо на кладбище.

— Да? Я не помню, чтоб она рассказывала мне о вас…Хотя, я уже поняла, что многого не знала о ней. А должна была…

Зазвонил сотовый и на дисплее я увидела номер Вольского. Сбросила и сунула аппарат в карман.

— Не должны. Мы многого не знаем о любимых людях и это не наша вина…а как бы больно это не звучало — это их вина. Они не сочли нужным нам раскрыться до конца.

Она резко подняла голову и посмотрела мне в глаза. Не знаю…мне кажется ей не понравилось то, что я сказала. Видимо она предпочитала считать виноватой именно себя.

— Зачем вы пришли?

— Поговорить о ней…Можно мне поговорить о ней с вами? Больше не с кем.

Когда-то я сходила с ума от того, что мне было не с кем поговорить о смерти отца и о насилии. Не было ни единой души, готовой слушать мой мрак, погружаться в мою боль. Люди не любят чужое горе. Они шарахаются от него как от проказы. Им кажется оно заразное. А кому-то мы не можем плакать так как чувствуем, что они не готовы вытирать наши слезы.

У меня была Женя. Она меня слушала. Но я знала, что ей тяжело видеть меня несчастной и она не готова, да и не должна тонуть в моем горе.

И мне пришлось сдавить его в кулак и засунуть так глубоко, чтоб не слышал и не видел никто. Сотовый настойчиво вибрировал звонками. Ничего. Обождет. Для него я в больнице.

— Заходите.

Посторонилась, пропуская меня внутрь бедной двухкомнатной квартиры с выкрашенным бордовой краской линолеумом, выцветшими обоями, обветшалой мебелью. Под ноги выскочил полосатый кот каких пруд пруди на улице.

— Аленка принесла его незадолго до смерти. Полудохлого в ящике. Его и других котят заклеили в нем скотчем…бросили умирать, — она подняла на меня усталый взгляд, — я тогда удивлялась откуда на свете столько тварей и извергов…У меня в мыслях не было, что с моей дочерью сделают….

что ее хуже, чем котят этих…

Голос сорвался, и она закрыла глаза, давая себе передышку. А я молча склонилась к коту и почесала его за ушком. Тот обнюхал мои руки, явно учуяв Котенка, и недовольно фыркнул.

— Идемте на кухню. Чай поставлю.

Пока она грела чайник я осмотрелась по сторонам. На холодильнике магнит с портретом Алены, сидящей среди подсолнухов.