Не могу, блядь!

— Если бы с тобой… Что-то… Я бы не пережила, Влад! Просто бы не пережила, — толкается носом в шею, в кожу шепчет, слезами поливая, а я только и могу, что прижать к себе. Так, чтобы ребра затрещали.

— Не смей так больше! Никогда не смей! Даша!

Не контролирую силы, резко сжимаю подбородок, дергаю вверх, на себя.

Знаю, что больно. Но заставляю в глаза мне смотреть.

— Поняла меня? Услышала? Что бы ни случилось! Что бы, мать твою, не случилось и что бы ты не увидела — сидишь тихо или со всех ног в безопасное место несешься. Поняла! Даша! — таки встряхиваю.

Блядь, да как же она не понимает? Я сто раз сдохнуть успел, пока эта дурочка ко мне бежала.

— Не смей! Никогда больше так не смей! — ору, как ненормальный, поднимаясь, трясу ее, как тряпичную куклу. А ноги, блядь, по снегу разъезжаются. И кислорода в легких ни хрена не остается. — Никогда больше! Ты слышишь? Слышишь, Дааааша! Даша, твою мать!

Заношу во двор, распахиваю ногой двери в дом.

Василий успел сориентироваться, как только подхватил Дашу, мои люди уже на месте были.

Но, блядь, мог бы и не успеть! Он ее вообще выпускать из дому не должен был!

Срываю шубу с нее, сбрасываю свое пальто.

— Никогда, — сжимаю подбородок, сминаю пальцами губы. — Поняла меня, Даша! Поняла!

Глава 18

И как безумный на губы ее набрасываюсь.

Рву мокрый потяжелевший свитер.

Сжимаю грудь, раздавливаю соски под пальцами.

Не целую, не ласкаю, — жру ее, зубами ударяюсь о зубы.

И трясет всего. Жаркая вода не помогает. Блядь, если бы я ее потерял… Чуть не потерял!

— Дурочка моя сумасшедшая, — жадно распахиваю ноги, дергаю вверх, на плечо себе закидываю.

— Девочка моя невозможная, — дергаюсь, вбиваюсь, в волосы впиваюсь. На кулак наматываю.

Дико. Озверело. Без тормозов и планок. Задыхаясь.

— Я тебя разодрать за это готов, Даааша!

Цепляется ногтями за плечи.

А я мну тело, вколачиваясь, вбиваясь.

Сжимаю нежную кожу — до отметин, до синяков, — и разжать не могу. Никак не могу.

Только дергаю на себя ее бедра, пульсируя в узком жарком теле. Дергаясь в ней как в агонии.

И марево перед глазами.

Пью ее, беру, вталкиваюсь, стоны ее в ушах выстрелами взрываются и лепет ее слышу, чтоб простил, что не могла так просто в стороне стоять, что не подумала.

— О тебе только думала, Влад. Как с ума сошла, когда увидела. Прости… Но… Не могла… не могла по-другому… Бросилась. И еще раз сто бы бросилась, если бы…

— Молчи, — дергаю за волосы, до крови прикусываю шею."

"— Молчи, Даша, — вколачиваюсь в нее, а перед глазами — другое. Перед глазами она — распростертая, блядь, на снегу этом под черным небом. С глазами неживыми, стеклянными. С волосами своими золотыми, разметавшимися.