Он шел к дому решительным твердым шагом, но спина его при этом была настолько неестественно прямой, что мне показалось, будто я ощущаю его внутреннее напряжение.

Оказавшись внутри, он все так же уверенно провел меня через просторный холл и распахнул одну из дверей, веером раскинувшихся по периметру, кивком головы предложив войти:

— Побудьте тут, пожалуйста.

Едва я оказалась в комнате, как дверь за мной захлопнулась. Оглядевшись по сторонам, я пришла к выводу, что нахожусь в гостиной. Быстро оббежав отдающую аристократизмом обстановку, мой взгляд буквально приковался к роялю, стоявшему в углу у самой дальней стены.

Любовь к музыке, которую не смогли побороть годы бездействия и манипуляции мужа, мгновенно повлекла меня к инструменту. На полированной белой поверхности не было ни пылинки, но отчего-то возникло чувство, что инструмент давно заброшен, несмотря на то, что крышка была приглашающе приоткрыта, словно застыв в вечном ожидании прикосновения.

Вблизи удалось разглядеть логотип — «Steinway & sons» — и рука сама потянулась, желая дотронуться до легендарного инструмента, об игре на котором я могла только мечтать.

Незаметно для себя я коснулась клавиш, начиная наигрывать что-то нехитрое…

Дверь позади меня неожиданно хлопнула и я вздрогнула, готовая увидеть на пороге Эмиля, недовольного моей самодеятельностью.

Но вместо него на меня смотрел совершенно незнакомый мужчина. Он был уже в возрасте — должно быть, лет семидесяти или около того, судя по абсолютно белым волосам и лицу, заметно изрезанному морщинами. Но больше всего меня поразило то, что он был облачен в вечерний смокинг, словно только что вернулся с какого-нибудь великосветского раута или, напротив, собирался сейчас туда отправиться.

Весьма бодрым шагом он направился ко мне, а я растерянно смотрела на него, не зная, как себя вести. И оказалась окончательно дестабилизирована, когда он вдруг воскликнул, заключая меня в объятия:

— Лена! Как хорошо, что ты вернулась!

10

— Простите, но я не…  — попыталась было возразить человеку, который меня явно с кем-то перепутал, но быстро поняла, что мужчина меня даже не слушает."

"Разжав объятия, он мягко, по-отечески заключил в ладони мое лицо и пробормотал:

— Лена, Лена… как мне тебя не хватало…

А после шагнул назад и с врожденным чувством собственного достоинства, читавшемся в каждом его движении и жесте, опустился в кресло рядом с роялем.

Чинно положив руки на подлокотники, он прикрыл глаза и попросил:

— Лена, сыграй мне еще. Я так люблю, когда ты играешь…

Я нерешительно помедлила, не зная, как поступить. Он принимал меня за другого человека, но не хотел слушать возражений. Лишь сидел в кресле все так же, расслабленно и невозмутимо, и молча ждал.