Вместе с ними отправилось еще и двое лоцманов из казенного каравана, которых Кропоткин убедил помочь скупым словом, а я — хрустящими ассигнациями. Их лодки отошли от берега без единого всплеска. Ночь поглотила их, оставив лишь плотную, как войлок, тишину, в которой едва угадывался скрип уключин да плеск воды под днищами последних четырех барж, медленно отплывающих от нашего берега. Эти неуклюжие левиафаны, ведомые тенями в лодках, бесшумно скользили вниз по течению, в черную неизвестность.

Прошел час, затем другой. Напряжение в нашем прибрежном лагере достигло предела. Наконец, далеко внизу по реке, ночной мрак пронзил условный сигнал — три коротких, похожих на уханье филина, звука. Все. Дело сделано.

Утро встретило нас промозглым холодом и густым туманом, который обнимал реку, превращая мир в размытое серо-белое марево. Сквозь эту кисею едва проступали силуэты четырех барж. Они стояли неподвижно, неестественно накренившись, словно гигантские туши выброшенных на берег китов.

Вскоре из тумана вынырнула легкая казанка, и на берег сошел Кропоткин. Лицо его было мрачно и сосредоточенно, от вчерашней любезности не осталось и следа. Он прошел к севшим на мель судам, картинно цокнул языком и сокрушенно покачал головой.

— Ну что, господа? Доигрались? — бросил он в пространство с хорошо разыгранным раздражением. — Говорил я, что Амур шуток не любит!

Лоцманы, стоявшие поодаль, виновато разводили руками, бормоча что-то о коварном течении и внезапно намытой отмели. Спектакль был разыгран безупречно.

Кропоткин обернулся ко мне. Взгляд его был официальным и строгим, но в самых его глубинах плясал знакомый бесенячий огонек.

— Задерживать весь караван из-за этих корыт я не могу, господин Тарановский, — отчеканил он так, чтобы слышали все. — Приказ есть приказ. Мы уходим. А вы уж тут… — он махнул рукой в сторону накренившихся барж, — разберитесь. Попробуйте стащить, что ли. Но груз, я вижу, уже подмочен. Вода в трюмах стоит. Придется все выгружать и сушить. А что сгниет — то списать в убыток казне.

Он говорил как усталый чиновник, для которого это лишь очередная досадная неприятность в длинной череде служебных неурядиц.

— Сделаем все возможное, господин есаул, — с подобающей серьезностью ответил я.

— Вот и славно, — заключил он и, не говоря больше ни слова, вернулся в свою лодку.

Мы молча смотрели, как его казанка и оставшиеся баржи каравана медленно растворяются в тумане. Когда их силуэты окончательно исчезли, а звук работающих весел затих, Мышляев подошел ко мне и негромко сказал, с трудом сдерживая ухмылку:

— Разрешите приступать к разгрузке… подмоченного провианта, Владислав Антонович?

Я сделал глубокомысленное лицо.

— Дайте подумать, Александр Васильевич….