Конечно, любой другой офицер не раздумывая с негодованием отказал бы мне. Но Кропоткин молчал, и я интуитивно чувствовал, что вся эта история — наглые хунхузы, несчастные рабы, отчаянная борьба — легла на его врожденное народолюбие как сухие дрова в костер.

— Я говорю это не для того, чтобы вызвать жалость, Петр Алексеевич, — добавил я тише. — Я мечтал о поселении свободных людей на свободной земле. Не могу же я позволить им умереть от голода в первые же дни.

И эта фраза стала ключевой! Я видел, как лицо молодого офицера дрогнуло, неуловимо изменилось, как налет аристократической любезности уступил место напряженной работе мысли. Он перевел взгляд на меня, и в его серо-голубых глазах вспыхнул тот самый задорный, почти мальчишеский огонек, который я заметил еще при первой встрече.

— Что ж… Продать я вам ничего не могу, господин Тарановский, — медленно, словно взвешивая каждое слово, произнес он. — Груз казенный, подотчетный. Любая недостача — трибунал для меня и клеймо расхитителя для вас.

Сердце ухнуло вниз. Неужели все напрасно?

Он выдержал паузу, а затем уголки его губ тронула хитрая, заговорщицкая улыбка."

"— Но знаете… река Амур коварна. А лоцманы, бывает, ошибаются. Давайте-ка поступим так: ваши люди проводят последние четыре баржи еще несколько верст вниз по течению. И там они — по чистой случайности, разумеется! — вдруг сядут на мель. Такое в каждом сплаве случается, дело житейское. А чтобы их стащить, придется баржи полностью разгрузить. Боюсь только, груз подмокнет. Придется списать на порчу — не везти же гнилую муку в гарнизон!

Эта гениальная в своей простоте и дерзости импровизация ошеломила меня.

— Но вам это не повредит?

— Пустое! Четыре баржи — в пределах допустимой погрешности, — легкомысленно отмахнулся он.

— Петр Александрович, вы наш спаситель! Я заплачу любые деньги…

Он остановил меня легким жестом, и во взгляде его на мгновение промелькнуло то самое аристократическое высокомерие, что отличает потомственного дворянина от купца.

— Сударь, что вы! Я офицер и дворянин, а не лавочник. Я делаю это не ради денег, а из сочувствия вашему делу. И из убеждения, что жизнь этих людей стоит больше, чем любая субординация и казенные циркуляры. Считайте это моим скромным вкладом в ваше благое начинание.

Он снова улыбнулся, на этот раз широко и открыто.

— А теперь, господин Тарановский, будьте добры, выделите мне надежных людей. Нам предстоит провернуть одно дельце.

Первым делом я сразу послал за Мышляевым и его людьми. Они явились к вечеру следующего дня. И когда густая, беззвездная темнота укутала берег, Мышляев и хмурый Софрон молча выслушали задачу. Для этого дела Мышляевым были отобраны забайкальцы.