Никто не собирался уходить! Похоже, у меня теперь не просто рабочие руки, а четыре сотни бойцов, обязанных мне свободой и горящих ненавистью к общим врагам."

"Тем временем на прииске жизнь начинала приходить в порядок. Изя Шнеерсон с Захаром метались туда-сюда, осматривая хозяйство и восхищенно цокая языками. Прииск не просто уцелел — он вырос: появились новые шурфы, две дополнительные промывочные машины. Левицкий, с перевязанным плечом, организовал лазарет, куда сволакивали раненых — и наших, и китайцев.

Тут казаки подвели ко мне пленного. Коренастый хунхуз с жестоким, одутловатым лицом и глазами, мечущимися, как крысы в бочке. Руки связаны за спиной. Я сел на ящик напротив. Орокан снова встал рядом.

— Где Тулишэнь? — спокойным тоном спросил я.

Молчание. Пленный упрямо смотрел в грязь, смешанную с кровью. Минуту я ждал, потом кивнул. Парамон, стоявший рядом, шагнул вперед и тяжело наступил сапогом на простреленную голень. Короткий, по-собачьи сдавленный визг — и хунхуз поднял на меня глаза, полные ненависти.

— Повторю вопрос. Где ваш хозяин?

Злобное бормотание, перемежаемое стонами. Орокан перевел:

— Господина Тулишэня нет. Уехал. Еще до зимы.

— Куда?

— В Фудин. Его стойбище там, в Маньчжурии. Он… большой человек.

— Зачем уехал?

Пленный умолк, но Парамон вновь слегка надавил ногой, и хунхуза прорвало:

— Он сказал… здесь все налажено. Желтый песок будут копать рабы. А он поедет собирать большой караван. Продавать песок в Китай… покупать ружья. Вернется летом. С большой силой. Привезет чумизу, рис, ханшин… опиум.

Понятно. Этот Тулишэнь, похоже, в конец оборзел. Чувствуя себя как дома, он спокойно обустраивал наш прииск. Сейчас мы выбили бандитов отсюда, но ведь казаки, исполнив свой долг, теперь уйдут, и привыкший к безнаказанности маньчжур в любой момент может вернуться. Причем уже не с семьюдесятью бандитами, а с крупной, хорошо вооруженной силой. У нас было время, но чертовски мало.

Я не успел переварить услышанное, когда из полумрака вышел Левицкий, поддерживая измотанного, едва живого человека. Я не сразу узнал в нем Овсянникова. Вместо энергичного, улыбчивого молодого доктора передо мной стоял исхудавший, заросший оборванец с пустыми глазами, в которых застыл тихий ужас. Его усадили на ящик. Он долго молчал, потом глухо, как сломанный барабан, сказал:

— Наконец-то вы вернулись, господа. А я вот, как видите, дожидался вас на положении пленника. Я не мог бросить Аякан, после операции она была совсем слаба. Когда они ворвались…

Он сглотнул, прервавшись, а мы молчали, боясь нарушить эту паузу.

— Сказал, что я доктор. Они отшвырнули меня, как щенка. Затем… — Он закрыл лицо руками. — Они надругались над ней всей толпой, а потом один перерезал ей горло.