Трудно это и нерадостно… Жену жаль, да и, если подумать – что хорошего он ей сделал? Что получила она от их брака? Вдовца и двух падчериц? Своего не родила, не получилось… Да и много ли внимания и заботы она от него видела? Разве он любил ее так, как любил Катюшу? А ведь Ася тонкая, чуткая, наверняка все чувствовала и все понимала.

Александр Евгеньевич расстроился, сник. Хорошо, что этого никто не видит. «Вот ведь жизнь, – думал он, – сложная, непредсказуемая. Неужели не может быть по-другому, проще, яснее, счастливее?»

Господи, какой он дурак, какой беспросветный дурак, если, прожив столько лет, задается подобным вопросом? Он чувствовал, как стареет, как слабеет его мозг, не удерживая, как прежде, большое количество необходимой информации.

Как ухудшается память. То, что раньше давалось легко, стало таким сложным, что профессор расстраивался. Раньше он мог с закрытыми глазами достать нужную книгу – помнил, где какая стоит. Теперь подолгу рылся, путался, злился на себя, заводился еще сильнее, нервничал, доставал не то, еще больше расстраивался, отчаивался и срывался на близких, а потом сгорал от стыда. Вот она, старость – мерзкая и отвратительная, вредная, как старуха у подъезда: постоянно напоминает о себе, тычет в лицо, ничего не пропускает, насмехается и заливается ведьминским смехом.

Он ненавидел ее, не хотел с ней примириться. Во что он превратился? Дряхлый, неловкий, с трясущимися руками и с жалкой, редкой, козлиной бородкой старик. Жена просит избавиться от этого украшения, а он вредничает и не сбривает. И с ужасом и тоской подмечает, как меняется его характер, разве он был таким раньше – занудным, капризным, плаксивым, но главное, вредным! Видит, знает, что бороденка его омерзительна, ан нет, стоит на своем!

– Папа, – смеется Юля, – ты с этой бородкой похож на козлика! Сбрей немедленно!

А что сделал он? Сказать стыдно.

Выставил Юленьке фигу. Какой невыносимый позор! И это сделал он, Александр Евгеньевич Ниточкин?

А Юля? Нет, она не обиделась. Просто вздохнула и сказала:

– Ясно. Ну что же, носи. Носи и радуйся, что похож на козла.

Замечал, что шаркает тапками, и принимался шаркать сильнее. Жена виду не подавала, а старшая дочь возмущалась и ругала его:

– Папа, ты шаркаешь как столетний старик! Выбрось ты эти старые тапки! Посмотри, они вот-вот рассыплются! Сними, я отнесу их в помойку, а завтра куплю тебе новые!

И он обижался и вредничал: «Как же, сейчас! Прямо так снял и отдал!»

– Я к ним привык, и мне в них удобно. – И, скорбно поджав губы, переставал разговаривать.