— Хорошо-хорошо, мы поняли, — торопливо вставляет отец и, распахнув дверь, пропускает Елизавету внутрь.

Потоптавшись на пороге, захожу в палату последним. Мысленно ловлю себя на том, что тяну время, отодвигая момент встречи. Не знаю, почему. Вроде хочу и вместе с тем необъяснимо страшусь посмотреть Лере в глаза. Вдруг увижу в них укор или, еще хуже, раздражение? Мол, какого черта приперся, тебя-то я точно не ждала.

Грановская выглядит бледной, болезненной, но, несомненно, живой. И меня прям как-то сразу отпускает. Будто гора с плеч. Пускай делает, что хочет: проклинает, отпускает колкости, прочь гонит… Мне плевать. Лишь бы ее здоровью больше ничего не угрожало.

Но Лере и дела до меня нет. Она сосредоточена на плачущей Елизавете, которая подлетела к ней и крепко обнимает.

— Ну ладно тебе, мам, все в порядке, — приговаривает Грановская, хотя голос у самой слабый-слабый. — Все обошлось… Успокойся, пожалуйста.

— Как же так, дочка? — женщина ласково ощупывает Лерины щеки. — Как же так получилось?

— Я вколола инсулин. Все, как обычно, — она облизывает пересохшие губы. — Сделав укол, я хотела спуститься вниз, поесть, но оказалась запертой в комнате на верхнем этаже и не смогла позвать на помощь…

— Запертой? — вмешивается отец, хмурясь.

— Да, меня закрыли, — кивает Лера. — Намеренно.

— Как это?! — возмущенно восклицает Елизавета. — Кто мог это сделать?

Повисает пауза, в течение которой мы все сгораем от нетерпения, а потом Лера произносит:

— Я думаю, это сделал Тимур.

И тут я натурально офигеваю.

Челюсть медленно отъезжает вниз.

В палате воцаряется немая сцена.

— Что?.. — с трудом ворочаю языком от шока. — Я ничего не делал…

— Может, хватит уже?! — неожиданно взрывается Грановская. Смотрит на меня злыми несчастными глазами и душу наизнанку выворачивает. — Давай положим этому конец раз и навсегда! Я не выдерживаю, видишь? — цепляет пальцами больничную сорочку. — Не могу больше с тобой тягаться! Ты победил, доволен?

— Лер… О чем ты говоришь? — хриплю задушено.

Я обескуражен. Мысли мечутся, как летучие мыши под светом прожектора.

— Ты хотел показать мне мое место? Я здесь никто, помнишь такое? — кричит с обидой. — Ты украл мои вещи из раздевалки, выставил меня посмешищем перед всем институтом, испортил отношения с Никитой… Но тебе этого мало, верно? Ты захотел меня уничтожить! Что ж, поздравляю, Тимур, тебе это почти удалось! Я чуть не умерла сегодня!

Ее обвинения, будто острый кинжал, вспарывают кожу и ранят сердце. Горький яд разливается по венам. В груди становится нестерпимо тесно. Хочется разодрать грудную клетку, чтобы избавиться от боли, но здравый смысл подсказывает, что это не поможет.