Но и проигнорировать не могу.

— Что произошло? — я и сам понимаю, что задаю вопрос резковато. На Лялечку мой тон действует ожидаемо — её шаг сбивается, а голова вжимается в плечи.

— Я ничего не д-д-делала, — она тараторит искренне, я же только вздыхаю."

"— Я не говорю, что ты что-то сделала. Я спрашиваю, что произошло, — во второй раз обращаюсь уже максимально спокойно. Совсем не так, как разговаривал бы любой взрослый здоровый мужчина, рискни кто-то оторвать его от девушки, на которую у него — огромные недоговорные планы.

Но для Ляли и это — тоже слишком. Она сглатывает и дрожит.

— Где Костя? — этот вопрос она проигнорировать не должна. Вскидывает взгляд и произносит:

— С папой…

— А я там тогда зачем? И почему вы не позвали врача, если ему плохо?

Мне собственные вопросы кажутся более чем логичными, но у Ляли на них ответа почему-то нет.

— К-к-костя п-п-попробовал помочь, но у него не п-п-п-получается… П-п-папа п-п-просил п-п-позвать тебя…

Если она будет бояться меня так сильно постоянно — долго не протянет. Но и разубеждать её я не берусь.

Иду с небольшим отставанием, тру лоб и позволяю себе правдиво-язвительное:

— Я почему-то не сомневаюсь, что у К-к-кости не п-п-получается…

За своего мужа Лялечка обижается. Затормозив у двери и прижав к панели магнитный ключ, смотрит на меня укоризненно.

Я захожу в номер первым. Удивительно, но уже не волнуюсь так, как услышав первые несмелые Лялечкины слова. Как бы там ни было, случись с отцом что-то серьезное, мой нерадивый братец, нашел бы врача.

Сейчас же что-то подсказывает мне, что хитрый папа дал Лялечке поручение вытащить меня на встречу тет-а-тет под любым предлогом.

Даже смешно, что он — так ждущий внуков, взялся так активно мешать нам… Ммм… Тренироваться в первую же ночь.

Лялечка захлопывает дверь со стороны коридора, оставаясь снаружи, с отчаянным писком. Я же, гася раздражение, захожу вглубь.

Какая глупая ловушка… Какой же детский всё же сад…

Отец возбужден, ему, кажется, жарко, но он совершенно точно не умирает.

Курсирует по комнате с полурасстегнутой рубашке и с горящими глазами.

Увидев меня, идет навстречу, снова сжимает плечи, а потом тянет на себя с такой силой, что даже немного страшно.

— Сын, — хлопает по спине, обнимая. И столько в этом обращении гордости, что даже смешно.

— Я так понимаю, тебе не плохо, — на мое ироничное замечание не реагирует.

Отпускает, машет рукой и бродит взглядом по лицу.

— Мне прекрасно, Рома! Мне просто прекрасно!

Опыт подсказывает, что сейчас нет смысла вести воспитательные беседы о недопустимости лжи, которые когда-то со мной и Костей вела мама.

Папина Любаша. Погасший свет в его окошке.