Костя тоже расслабляется, Лялечка рядом перестаёт реветь, растирает слёзы и остатки макияжа по лицу. — К нему можно?

— Да.

Я делаю шаг к двери, целующую в палату, но Костя дергает меня за рукав, останавливая.

— Не думаю, что это хорошая идея. Пусть отец немного придет в себя, потом встретишься с ним. Твоя выходка могла стоить нам слишком дорого, Рома. Ты в семье всегда был самым рассудительным и серьезным. Последнее, чего мы от тебя ждали разыграть с девушкой любовь перед семьей. Мира казалась мне такой порядочной, но оказывается это все было ради денег.

— Не смей так говорить о ней. Может я в чем-то и был не прав, но она здесь ни причем. Иди к отцу и убедись в том, чтобы он поверил, что вся грязь, вылитая на нас репортерами, была лишь провокацией. Я поговорю с ним завтра, мне нужно решить еще кое-какие важные дела.

Я резко разворачиваюсь и иду к выходу. Волнение за отца постепенно ослабевает и теперь все что я чувствую всепоглощающий гнев. Мне хочется уцепиться за тонкую шейку Дины и мучить ее, чтобы просила о пощаде. У меня нет ни капли сомнения, это ее рук дело. Не зря она столько времени рядом вертелась, вынюхивая что-то.

Я сажусь в автомобиль и одновременно с этим мне приходит сообщение от начальника службы безопасности, что Дина у них, ее везут на Песочную."

"Старый офис, в котором уже долгое время хранится всякая макулатура и нерабочие компы, встретил запахом сырости, паутиной и пылью. А еще громкими угрозами Дины в сторону моих ребят.

Нужно было ей кляпом рот заткнуть, мой голос заставляет слишком борзую Дину резко замолчать. Ее испуганный взгляд встречается с моим и она сразу же расслабляется.

Стоило бедняжке понять, кто ее похитил, страх явно начал отпускать.

Она почему-то думает, что если это я, то ничего ей не сделаю.

Очень зря.

— Что это ты за спектакль разыграл с похищением? — на ее лице появляется кривая улыбочка, но неуверенность скрыть у нее не получается. Она привязана к стулу и обездвижена. Надеюсь, за те полчаса, что она провела здесь в неведении, успела испугаться до чертиков и начать прощаться с жизнью.

— Я бы на твоем месте не радовался так моему появлению, — я нахожу в углу табуретку, переношу ее и с грохотом ставлю напротив Дины. Стряхиваю пыль и присаживаюсь, склонившись вперед к девушке. — Ты ведь знаешь, как ревностно я отношусь к тому, что принадлежит мне? И как ненавижу, когда кто-то пытается это что-то втоптать в грязь.

— Ты сейчас под «что-то» имеешь ввиду ту серую мышь, которая организовывает убогие похоронные обеды? Должна заметить, что она воодушевленный предмет. Странно слышать, как ты ее называешь «что-то».

Жаль, что Дина женщина. Если бы передо мной был мужчина, разговор разворачивался бы совсем по-другому. А так мне приходится сдерживаться.