– Ну, все верно…

– Погоди… просто… неожиданно… столько лет… не думал, что вот так увидимся… – пробормотал Зотов.

– А что, братик, думал – буковку в фамилии сменил, забрался куда Макар телят не гонял, и все – ты кум королю и сват министру? – осклабился Игорь. – Думал – порвал с прошлым, отрекся от семьи, брата родного из жизни вычеркнул? А ты хоть раз поинтересовался, гнида манерная, как я вообще выжил там, с этими уродами, которых почему-то называли нашими родителями, а?

– Тебе никто не мешал сделать так, как я. – Валерий прислонился к стене и нервно хрустнул пальцами. – Ты всего на четыре года моложе, а ведешь себя так, словно я тебя грудным младенцем там оставил. Да и что я тебе должен? Я сам добивался, сам рвал жилы, сам, сам – понимаешь?! Я жить хотел, жить – а не выживать! И я все сделал, чтобы так и произошло! И буковку… да, буковку сменил, паспорт поменял, имею право! Да, не Зобов я теперь, а Зотов – что это меняет?

– Все, братик. Это меняет все. Я теперь не считаю себя чем-то тебе обязанным просто по причине того, что ты брат мне. И делать ты будешь ровно то, что я скажу, иначе баба твоя сестру не увидит никогда. А ты, раз уж так любишь ее, не дашь ей совершить ужасную ошибку, потому что комбинат она потеряет в любом случае – а так хоть сестра жива останется. Раз уж муж на тот свет отошел после стольких мучений, – добавил он, осклабившись.

Игорь встал, отбросил табуретку, прошелся по комнате, разминая ноги.

Валерий смотрел ему в спину почти с ненавистью и сам страшился того чувства, что поднималось у него откуда-то изнутри. Брат, родной брат, Игорешка… красивый, как херувимчик с пасхальной открытки, смотревший на мир широко распахнутыми голубыми, как два маленьких неба, глазами…

Разве мог он вырасти вот в этого поджарого монстра с хищным оскалом, который с легкостью распоряжается чужими жизнями так, словно имеет на это право?

Но Валерий совершенно не чувствовал вины в том, что брат стал тем, кем стал, – что он мог, сам в то время почти еще подросток? Взять несовершеннолетнего Игоря с собой? Их поймали бы на первой же станции, и тогда – прощай, Москва, прощайте, мечты, он уже тогда это понимал.

Он сам убежал из дома в единственных потрепанных джинсах, уложив в старенькую спортивную сумку пару застиранных рубашек, белье и старую кулинарную книгу, о том, как жил до того момента, как получил место в общежитии, даже вспоминать не хотел – ночевки на вокзале, на скамейке в сквере, в каких-то подъездах и на чердаках. Устроился дворником по чужим документам, отдавал за это половину зарплаты, ночами разгружал вагоны с бригадой шабашников…

Куда ему в той жизни был еще и брат, которого постоянно приходилось бы опекать? Нет, Валерий не считал себя виноватым.