Но, без сомнения, эта Мира весьма эротически интересная девочка.

К тому же для ограничения возможных сексуальных фантазий и легкого флирта рядом находился естественный «тормоз» – Петька.

Барташову нравилось легко болтать с девушкой, ему ужасно импонировала ее ироничность, она оказалась интересным, умным и очень глубоким собеседником, и ему доставлял удовольствие сам разговор.

Когда они ехали из детского центра, он все поглядывал в зеркало на заднее сиденье, где устроились Мира с Петькой, и непроизвольно улыбался всю дорогу.

Мира предложила Петьке выучить небольшую французскую песенку, переведенную на русский язык, про важный и гордый Пирог, раз уж они едут есть пирог.

И Петька повторял за ней текст, особенно стараясь произносить грассирующую «р» и шипящую «ш», и попадать в лад, а когда ошибался, запрокидывал голову, весело хохотал и кидался к девушке, обнимал за шею, и целовал в щеку, и прижимался, а она что-то весело шептала ему на ушко."

"И Барташов, в который уже раз, задавался вопросом, что это за любовь у них такая странная, и до сих пор не определился и не знал, как к этому относиться.

А потом случилось это откровение, после которого все изменилось, словно она взяла его за руку и перевела в другое измерение, в котором они находились вроде бы и порознь, но на самом деле были одним целым.

Вот же… Он не смог бы объяснить. Да никто бы не мог – это невозможно постичь, не то что объяснить.

Но то, что Андрей испытал, потрясло его и безвозвратно переменило все в нем как в личности и как в мужчине. Такого чувственного, до восторженного замирания сердца, влечения к женщине, не просто физического, а как бы сразу душевного и духовного узнавания и телесной тяги, он не испытывал никогда и ни к кому.

И даже представить не мог, что возможно испытывать столь мощные чувства.

Находясь все еще там, в том измерении, куда они вошли вдвоем, он спешил отвезти Петьку и всеми своими устремлениями рвался, торопился вернуться к ней и прижать к себе, вдохнуть ее запах, почувствовать ее всю, по-настоящему, погрузиться с головой и безвозвратно в мир под названием Мира…

И опомнился, когда его, со спящим сыном на руках, встретила мама, открыв дверь.

– Ну, вы загулялись, – улыбаясь, сказала она, пропуская Андрея вперед, – заигрались совсем.

И Барташова словно переключило от этих ее слов. Как стукнуло что-то в голове.

Он помог маме переодеть и уложить Петеньку, выключил верхний свет и зажег небольшой ночничок, подошел к окну и посмотрел за стекло.

Да, это мама очень верно заметила: «Заигрались они».

Барташов никогда по-настоящему не любил женщину. Увлекался, влюблялся, бывало, сильно желал, но глубокого чувства не испытывал никогда, даже срывающей все ограничения жгучей страсти не случалось в его жизни.