Владислава уложила помидоры в сетку. Мы пошли дальше, через площадь. Дети тянули руки к игрушкам за пять злотых.

– Ты должен всему этому научиться, – сказала она. – Когда-нибудь меня не станет, и как вы тогда будете? Будете есть что попало, где попало. И потом разоритесь на врачах. Думаешь, Вильчур тебя спасет?"

"Я молчал, но Владислава и не ждала ответа. Овощи лежали в грязных деревянных ящиках. Застекленную будку заполняла дешевая одежда – попугайские рубашки, фальшивые ливайсы и бейсболки. Мы сделали еще один круг по площади, и Владислава повела нас крутыми ступенями в сторону рынка и дальше, на улицу Монюшко, где был лучший мясной магазин. Стайки подростков подпирали стены.

– Я в самом деле вас не понимаю. Все вы знаете лучше, все у вас по-своему. Не могу сдержаться; если не скажу, то задохнусь. Ты же меня знаешь. Я вам пытаюсь самое лучшее дать, а ты опять за свое. На кой тебе Вильчур? Зачем ты с ним встречаешься? Он тебе не друг и никому не друг. Помнишь, кем он был, чем занимался? Люди не меняются.

На рынке старый Герман разложил свою торговлю. Там были серебряные потемневшие тарелки, посуда для пароварки и несколько старых книжек. Между ними стояла фигурка быка. Зверь рыл копытом деревянную подставку. Я остановился. Герман пробормотал, мол, всего пятнадцать злотых. Владислава дернула меня за руку. Нас провожал смех, а когда я обернулся, то увидел – это не бык, а конь без всадника.

Мы миновали кооперативный банк. В мясном было две очереди, одна за копченостями, другая – за всем остальным. Сетка оттягивала мне руки, в голове выло.

– Кто б его посадил, – шептала Владислава. – Вильчура этого, значит. Ты отвечаешь не только за себя, ну так отвечай, холера. Я вам всегда помогу. Хочешь хорошую работу, будет тебе хорошая работа. Только говори правду, ради всего святого. Почему ты вечно врешь? Почему про Вильчура я узнаю от других? Будь же мужчиной уже наконец, Шимек, не ради меня, так хоть ради Теклы.

Продавец уже заранее отложил для нее курицу. Долго выбирала шейку. Мы вышли. При свете солнца я заметил, что время ее не пощадило.

Она сказала, что надо еще сходить за сырами, с которыми в Рыкусмыку проблема.

– Ты бы удивился, если б узнал, что еще мне известно. Придет время, поговорим. Почему ты обо мне при людях такое говоришь? Нельзя так. Ведь все рады услышать, что у нас плохо. Точно так же как каждый радуется, когда видит тебя в будке. Или на коленях перед Вильчуром. Ты гордишься собой? Хорохоришься тут передо мной, а потом бежишь на помойке себе новых дружков искать. Когда ты уже поймешь, что семья важнее всего?

Я ответил, что у меня нет никаких дружков и я не понимаю, о чем она. Нырнула в сыры. Я подпирал стену у «Левиафана» и на мгновение стал одним из многих.