О королях и князьях, шлюхах и батраках, солдатах, убийцах и святых, которые спускались туда, на самый нижний этаж мира, чтобы он их выслушал; повторял их просьбы и рассказывал, к чему они привели. Говорил о Кароле, Сташеке и Бартеке. Говорил про Кроньчака и Владиславу. Говорил про Тромбека и про меня тоже. Когда закончил, отступил на шаг, издав из пасти короткий жалобный звук. Его услышали уже все в Рыкусмыку.

Вильчур встал. Его голова опухла, словно собиралась родить нимб. Он поклонился, прошел несколько шагов, беззвучно упал лицом вниз и так уже там и остался, между «Ратушей» и театром, где на втором этаже располагался фонд «Современная провинция».

Долго никто не смел приблизиться к телу. Полицейские забрали его ночью. Использовали перчатки и старались не смотреть.

Тем временем быка давно уже не было. Он взглянул на Вильчура и ушел, миновал еще магазин «Россманн» и пересек парк с Собором Мира, оставив в онемевшем пасторе ощущение близкого конца света. Потом двинулся по железнодорожным путям, сопровождаемый визгом стали и криками перепуганных пассажиров, что рискнули путешествовать составом. Старухи, в безопасности за оградами, глядели на него, словно знали, откуда пришел и куда направляется. Последним, кто его повстречал, был мальчишка, ходивший за грибами. Он рассказывал позже, что видел бредущую через поле корову, в два раза больше обычной. Над животным висел плотный вихрь кричащих птиц. Мальчик помчался к своим, а бык нырнул в ржавеющую листву леса и исчез.

Я хотел бы сказать, что навсегда. Он ушел из Рыкусмыку, так, как я пожелал, не более, но и не менее. И все же я знаю, что до сих пор он где-то есть. Где-то там.

10Мои два желания – то первое, давнишнее, и второе, недавнее, – были исполнены.

Мать мою звали Бешенство, а я через много лет наконец перестал слышать. Скрежет умолк. Я сел под арками и думал обо всем, что случилось, задумываясь, мог ли я изменить ход событий. Пришел к выводу, что не мог. Когда настали сумерки, я отбросил эти мысли, поглощенный неизвестным мне доселе миром звуков."

"Кто-то, скорей всего в соседнем доме, насвистывал веселую песенку. Она ему все никак не надоедала. До меня долетали отголоски разговоров у Дызя, ворчание двигателей и звук вечернего автобуса из Легницы, въезжающего на остановку. Люди выходили, прощались друг с другом. Их шаги были громкими. Кто-то смотрел боевик, полный выстрелов. Полицейские, забирающие тело Вильчура, злобно сопели, сопел и потный муж с рукой жены на губах. На Грюнвальдской включилась автомобильная сирена.

Городок смолкал перед полночью. Но не для меня. Незнакомец все еще насвистывал веселую песенку, которая словно звучала где-то ближе.