– Я болен, – сказал Сташек.

– Мне исключительно грустно по этому поводу, но дай покумекать, авось что-нибудь придумаем. Ну, так что нам с этим фантом сделать? Может быть, вы с меня снимете кое-что, а я вас отблагодарю. Я уже не молодой человек. Это ведь, наверное, не стыдно, просить помощи в таком важном деле. – У него задергалось веко. Он обратился ко мне: – Даю тебе слово, что у милой Владиславы не упадет ни один седой волос с ее прекрасной головы и вообще все мы весело разбежимся. Но это не обязательно должен быть ты. Подойдет кто угодно из вас. Очень просто. Сделайте кое-что для меня, а я оставлю вас в покое. Ну как?

Кароль сказал, что ничего из этого не понял. Кроньчак не посмел взглянуть ему в глаза, лишь дальше ходил по заведению. Я сказал:

– Да скинь ты уже этот камень с души. Давай, вываливай прямо.

– Не указывай мне, что делать.

– Так если я и сам не понимаю, что я должен сделать.

Кроньчак стал заикаться и дрожать. Наконец он крикнул, что да, речь не о чем ином, как о коротком визите в подземелья и танце для него. Я хотел кое-что спросить, но Сташек вскочил и сказал:

– Хорошо. Я пойду.

За ним поднялся Кароль, потом, не без колебаний, и Бартек. Я пойду, я пойду, повторяли они, перекрикивая друг друга. Казались готовыми выбежать сию секунду. На сероватом лице Кроньчака росло изумление, он даже приложил к щеке черный шар, венчающий дубинку.

Я пойду, я пойду. К трем голосам присоединился четвертый.

6– Я пойду. – Герман поднимался от стола. Не обращал внимания на дубинку, да и самого Кроньчака тоже словно еле видел. – Только скажи мне, что тебе нужно. Скажи, и я для тебя это вытанцую.

Кроньчак уселся. Тяжелую тишину прервал только Сташек.

– Скажи ему, баран, – рявкнул он. Кроньчак ударил его локтем в лицо, свалил на пол и вбил колено в горло.

Сказал, что шутить с ним не надо и что он очень нервничает. Прицелился дубинкой по очереди в каждого из нас, рыча, что самое время отнестись к нему серьезно, потому что когда-то он был кое-кем и лучше бы об этом помнить. Кароль поднял ладонь. Спокойно, спокойно.

Мы отступили обратно под стену, Кроньчак снова прохаживался, и только Сташек сидел по-турецки, ощупывая шатающиеся зубы.

Герман нырнул за бар и присосался к бутылке.

– Водка, – сказал он, – это действительно великое утешение.

– Я хочу своих детей, – сказал Кроньчак. – Всех, до единого. Хочу отозвать предыдущее желание.

– Ради такого стоит танцевать, – согласился Герман и добавил, что мало кто хочет чего-то для других."

"Я сказал Кроньчаку, что чего-то он слишком наворачивает. Мог бы ведь и подумать немного, прежде чем душить своих младенцев. Я хотел вывести его из равновесия и на какой-то момент был уверен, что он на меня бросится. Но он рухнул на стул.