– Проработать несколько лет в такой перспективной области, считаться одним из лучших – и вдруг взять и уйти в пластику?

– История знает массу примеров, – улыбнулся Иващенко. – Да вот хотя бы супруга вашего взять.

– Матвей был общим хирургом.

– А я не об этом. Ведь он был блестящим пластиком, насколько я понял из разговоров в ординаторской. К сожалению, я мало знаком с вашим супругом, чтобы знать его с профессиональной точки зрения. Но коллеги-то врать не станут. И променять практическую деятельность в области, где у тебя все было отлично, на преподавательское кресло в академии… – Иващенко развел руками. – Тоже странно, правда?

У меня внутри снова всколыхнулось то, что я так старательно давила все два года с того момента, как Матвей после ранения в грудь принял решение больше к столу не вставать. Надо же – только на днях об этом думала, кажется, даже сегодня с утра…

– Это решение не было спонтанным. Физическое состояние не позволило продолжать работать, потому Матвей и ушел.

– Но вам-то это кажется неправильным?

– При чем тут мое мнение? Он взрослый человек, вправе выбирать, где работать и кем.

– Вы лукавите, Аделина Эдуардовна, – уличил меня психолог, и я подумала, что все время в наших разговорах забываю о его специальности. Врать я умею довольно плохо, и ему не составляет большого труда эту ложь заметить. – Вы до сих пор не можете смириться с тем, что супруг бросил то, что получалось у него практически безупречно. Вам кажется, что принятое им решение неверно, и вы подсознательно пытаетесь повлиять и заставить его изменить.

– Ну, неправда! Я ничего не пытаюсь изменить, да это и бесполезно. Матвей так решил – мне осталось только принять.

– Принять – да, но смириться… – Иващенко покачал головой. – Смириться с тем, что лично вы считаете неправильным, вам, Аделина Эдуардовна, никак не удается.

Я вдруг разозлилась. Манера Ивана вот так бесцеремонно порой влезать в мою голову во время разговоров за чашкой кофе раздражала с первого дня, я неоднократно просила его не превращать наши беседы в сеансы психоанализа, но Иващенко нет-нет да и забывался, что вызывало у меня приступы гнева и паники одновременно. Как будто я боялась, что почти прозрачные глаза психолога видят меня насквозь, а это крайне неприятно.

– Иван Владимирович, – начала я, закипая.

Иващенко уже довольно хорошо меня изучил, а потому поднял вверх руки:

– Я понял, Аделина Эдуардовна. Закругляюсь. А насчет Авдеева… думаю, мне удастся со временем его разговорить.

– Постарайтесь. Будет жалко, если из-за каких-то детских травм мне придется попрощаться с перспективным хирургом.