И дело ведь не только в той семье или разводе, я просто хочу, чтобы моя жизнь стала так же проста и понятна, как была. Без виражей и крутых поворотов, которые он нам всем устроил.

— Нет, сегодня нет, — отвечает Кирилл, а я тут же хмурюсь.

План лечения я за то время, пока была с ним, выучила как «Отче наш». И я знаю, что сегодня должен быть логопед, как минимум. А как максимум ЛФК.

— Как это? — спрашиваю Кирилла и теряюсь в догадках.

— Он отменил, сказал, что на следующей неделе пройдет в двойном…

Дальше я уже не слушаю. Потому что самая главная догадка бьет так сильно в солнечное сплетение, что и дыхания не хватает.

— Его дело, — спустя паузу я озвучиваю, а на лице нечто вроде улыбки, которая отдает болью: — У меня тут студенты, Кирюш, — вру сыну, чтобы закончить разговор.

— Мам, позвони ему сама! — успевает он высказать мне в ответ: — Вы в конце концов бабушка и дедушка!

Он отключается, а я прикрываю глаза, и откладываю телефон на стол. Гипнотизирую его взглядом и признаться боюсь. В памяти тут же всплывает тот мой звонок ему, когда он был в Питере с ней…

Глава 48. Гордей

Моя гордость не позволяет никого просить о помощи, мне тяжело ее принимать в принципе.

Особенно, зная, как я виноват. И эта вина просто душит меня с каждым днем все больше.

Я эгоистично часто порываюсь к телефону, чтобы позвонить Марте, сказать, чтобы она приехала скорее ко мне, потому что мне ужасно больно и страшно без нее. Потому что я устал и чертовски скучаю.

На днях я упал, не дойдя до кухни. Нога дернулась, а трость подвела. Я просто свалился грудой мышц на пол и лежал так минут десять, смотря в потолок. Жалел себя, конечно.

Вот и сейчас одному сложно управляться в аэропорту, работники тут же подкатывают ко мне инвалидное кресло, а я отмахиваюсь, не желая туда садиться.

Паренек молодой настойчиво предлагает провести меня хотя бы до такси, я бегло смотрю на широкие панорамные окна Пулково, вижу, как снег клубами валит, и понимаю, что вероятность распластаться, не отходя от выхода, велика.

Он меня усаживает в такси Комфорт+, в машине играет ненавязчивая мелодия радио «Эрмитаж».

Я смотрю в окно, наблюдая как серый Питер забирает улыбки с лиц прохожих, высасывая из них все жизненные силы.

— Доча, ты сейчас где? — набираю Еву.

— Я с Пашей, пап. Ольга сегодня не приходила к нему, а я вот с утра тут тусуюсь. Ему, оказывается, нравится пицца с пепперони, пап. Ольга запретила его кормить, как она сказала, дрянью, — голос Евы становится дерзким и едким, — Но я нарушила это правило и принесла ему тридцать сантиметров жирной пиццы. Надеюсь, ты не злишься.

Я улыбаюсь, мне нравится, что у моей девочки такой характер. Так странно, но еще несколько месяцев назад я считал ее безответственной и невоспитанной хабалкой, которая умеет только тратить деньги.