Но причина, по которой я пропускаю его завуалированное оскорбление, заключается еще и в том, что Григорий Антонович сильно изменился с нашей последней встречи.

Говоря простым языком — сдал.

Свекор заходит в наш дом, опираясь на трость. Причем я даже на расстоянии вижу, как он дрожит, делая мелкие шаги, а ведь ему чуть больше шестидесяти.

Он всегда молодился, сколько помню. Ел только здоровую пищу, покупал фермерские продукты и органические овощи.

Никаких вредных привычек, наоборот, силовые тренировки через день, закаливание, массажи.

Так что же с ним случилось? Болезнь?

— Ну не смотри ты так на меня, Марьяна.

Никто не вечен, я в том числе, — язвит он, потому что я засмотрелась на то, как ему тяжело передвигаться. — Поздоровайся хоть.

— Добрый вечер, Григорий Антонович, — язык прилипает к небу. — Я очень рада вас видеть, — преодолеваю внутренний барьер.

— Ой, да ладно, — он машет ладонью и проходит мимо меня. — Рада она. Была бы та рада, что сама бы меня навестила. Внучку бы привезла в гости. Кстати, где моя Сара?

Как только свекор свободно проходит внутрь дома, мой нос улавливает стойкий запах лекарств.

И снова у меня в голове диссонанс.

Раньше он демонстративно отказывался от таблеток и употреблял только дорогие импортные бады. Теперь же от него пахнет как от больного старика.

— Сара спит, — твердо отвечает на вопрос отца Грозовой, и что удивительно, жестом показывает мне, чтобы я шла за ним.

А сам равняется с отцом.

Если бы я не знала своего мужа настолько хорошо, я бы подумала, что он меня ограждает. Но этого просто не может быть. Уверена, он бы в любой день недели свободно бросил меня под поезд.

— Ну так разбуди внучку, — требует свекор, отчего у меня кровь закипает.

Время позднее, малышка крепко спит.

Я уже открываю рот, чтобы отказать ему, как снова вмешивается Артур.

— Никто не будет будить Сару. Ей нужен отдых. Смена обстановки это стресс для ребёнка, — с нажимом говорит он, причем тон его вовсе не подразумевает компромисса. — Приезжай завтра. Или мы сами тебя навестим.

У свёкра есть такая черта — унижать надменным смехом. И сейчас он тоже попытался прибегнуть к этому инструменту управления людьми, но не смог.

Из глубокого, уверенного властного смеха хозяина этой жизни, нашу гостиную наполнил сиплый скрежет, в который скоро превратился его глубокий и страшный кашель.

— Так я, может, до завтра и не доживу! — между приступами кашля бросает он сыну.

Смысл его слов доходит до меня сразу же. Ладони намокают, пульс подскакивает.

Неужели он…

— Умираю я, невестушка, — он как будто прочитал мои мысли и решил устранить непонятки. — Рак, — его губы дрожат. — Сжирает меня эта зараза и ничего не помогает. Вот так. Работал всю жизнь, пытался там урвать и тут.