Почему стала так часто плакать? Неужели всё-таки из-за меня?

— Ты когда-нибудь меня любил? — спрашивает сдавленно. Но смотрит твёрдо, хотя продолжает плакать.

— Почему ты спрашиваешь? — во рту пересыхает. Сердце так колошматит, что не удивлюсь, если прямо сейчас взорвётся. Внутри становится пусто, как при отрыве от земли. Только я не взлетаю — пикирую вниз на бешеной скорости. Агата громко сглатывает. Вытирает слёзы. Расправляет плечи и словно становится выше.

— Ответь.

— Что за бред, конечно любил. И люблю. Тебя и Каринку очень люблю. Мась, — беру ледяные ладони, сжимаю в своих. — Ты чего?

Она смотрит так, что хочется самого себя на куски резать, только бы перестала. Презрение, недоверие, боль? Чего больше — не разобрать.

— Ма, па, посмотрите, что я нарисовала, — Каринка протискивается между нами, гордо показывает рисунок: мы втроём перед самолётом. С чемоданами и улыбками. — Это мы летим на море! Мы же полетим, да?

Агата вымучено улыбается. Отпуск. На следующей неделе они должны улетать, я — через три дня, потому что… Ляльке обещал.

— Полетим, Кариша, обязательно полетим. — Агата гладит по голове, вторую руку опустила.

— Нас же папа повезёт? С папой летать не страшно."

"— Конечно папа, — отвечаю, и тоже руку не её голову опускаю. Накрываю пальцы Агаты. Она их моментально убирает. Если завтра меня переведут, их рейс может стать моим первым: Москва-Пхукет.

— Поздно уже, — выдыхает Агата. — Пойдём купаться и спать.

Остаюсь один, голове непрерывный гул. Она знает. Она всё знает. Похуй, как, но узнала. Блядь. Губы дрожат, с силой тру их. Блядь-блядь-блядь. Геолокацию посмотрела? Увидела, что в одно и то же место часто ездить стал? Мудила ебаная! Какого хуя сюда их приволок?! Колотит от злости. Что ей сказать? Как оправдаться? Такое прощают вообще? Хуй там. Я бы не простил.

Выхожу из балкона, когда голоса затихают. Не могу сейчас в глаза Агате смотреть. Понятно всё и сразу становится. Только… не бьётся что-то. Её первая истерика разве не раньше случилась, чем я Ляльку с Котом перевёз? Как много ей известно? Если только про Ляльку, шанс на прощение есть. Не хочу Агату терять. Не хочу, и всё тут. Не в борщах и чистых трусах дело. Оказывается, дорогая она. Необходимая.

Когда из детской выходит, жду. Стою посреди гостиной, дышу часто. Она не сказала, догадку не подтвердила, но как там говорят: на воре и шапка горит? Если я сейчас признаюсь, а речь о другом шла? Лучше по классике — говори, что виноват, а там она сама решит, в чём. Подхожу ближе — смотрит настороженно.

— Я люблю тебя, — говорю, ведя по щеке кончиками пальцев. — И что бы ни случилось, не разлюблю. Не брошу. Не смогу без тебя. И без дочки.

Она усмехается жуткой ледяной улыбкой. Презрительно приподнимает губу.

— Ты бы со стороны себя послушал.