Глеба кроет так же, его потряхивает. Он целует не так как раньше. Сдался. Мой Глеб Навицкий сдался мне.

Глеб отстранился от меня так же резко, как и начал. Словно опомнился. А потом прижил меня грудью к стене, дышит часто, я чувствую его дыхание. Рукой задирает свитер, сжимает грудь. Сейчас не страшно. Руками обхватываю его шею. Царапаю.

— Бл*дская балеринка! — выдыхает он в меня.

Слышу звук пряжки ремня. Такой звонкий, что разрезает пространство. Предвкушение чего-то колючего, что заставляет кожу покрыться мурашками. Долгожданные касания. Они жадные, нетерпеливые, жесткие.

Я ощущаю их на своем теле.

Глеб не церемонится, будто чувствует, что сейчас нежность, легкость — лишние. Они как ненужные элементы всей нашей конструкции, что мы сами построили.

Где-то отдаленно слышу свой стон. Пошлый, но хочется его повторить. Теперь мой голос не кажется каким-то чуждым и странным. Сейчас это музыка, вступление перед основным актом. Я скрипка, тонкий звук, что исходит от аккуратного, но верного касания смычка.

Можно ли сейчас хотеть своего мужчину больше, чем я сейчас? Такого близкого, но вместе с тем очень далекого.

В какой-то спешке, боязни не успеть, задеваем вещи вокруг.

Что-то бьется, что-то просто падает. Шум, звон, стоны, мат Глеба — как маячки. Они закрепляются внутри, заставляют идти дальше, помечают нашу тропку. Мы идем по ней вместе. Дико, в чем-то даже по-животному низко.

Моя шея в его власти. Хищник оставляет на ней свои укусы, не смертельные, но чувствительную кожу слегка саднит от них. Боль, которая воспринимается как награда. Он ведет своим горячим языком вдоль шеи, ключицы, с каким-то утробным рычанием сжимает, вдавливает в стену. А потом расстегивает пуговицу на моих джинсах и расстегивает молнию.

Еще один маячок.

Рука горячая, как капли того кипятка, что бурлил во мне несколькими минутами ранее. Он ведет ее вниз, задевает чувствительные точки, и мне хочется стонать громче.

— Бл*ть, только не сдерживайся! — шипит мне ушко. Хочется большего, чтобы прикусил мочку, как в прошлый раз, чтобы говорил, шептал. Только мне.

— Глеб…

— Если скажешь, чтобы прекратил, то не выйдет, шоколадка. Я тебя сейчас здесь трахну.

— Тогда трахни уже.

Голоса чужие, они не принадлежат Глебу и Миле. Это два человека, чьи желания низменные.

Но от них стреляет, на поражение. Два безумных, умалишенных, их цель — касаться друг друга, еще не исследовать — сейчас на это нет времени. Томление — чувство, что неуместно, ласка — для нее уже поздно. Просто жесткое дыхание, частые стоны, влажные звуки и взрывы самой мощной бомбы перед глазами.

Я не вижу Глеба, только чувствую. Передо мной стена в жуткий, как мне теперь кажется, цветочек.

Глеб уже успел приспустить свои джинсы, я чувствую его напряженный пах, как тогда в зале.